— Уютно у вас, — признаю я, оглядывая вымпелы и портрет Горбачёва на стене. По сути, это единственная официальщина в кабинете.

Черёмушкинское РОВД, несмотря на плачевное экономическое состояние страны, явно не бедствует. На это намекали видеодвойка, компьютер «Агат» и хрустальная люстра.

Но особенно выделялось рабочее место Мишелина. Мощный лакированный дубовый стол буквой «Т», кожаное кресло — такое и в кремлёвском кабинете не стыдно поставить, шикарный письменный набор и фарфоровая статуэтка грациозного аиста. Смотрится не хуже люстры. Вкус есть. Ну, у того, кто подарил, по крайней мере.

На отдельном столике — пять телефонов. Причём два из них — прямые.

— Да уж, чем богаты, — легко принял комплимент Борис Олегович и добавил: — Скажу сразу: вся эта ситуация мне не нравится. Как и ты, парень. Хоть мама тебе и подыграла, но на большого начальника ты не тянешь.

Ой, Борис, а ты не прав…

Молча достаю удостоверение замзавсектора. Не бог весть что, но всё же номенклатура. Начальников моего уровня в аппарате ЦК — с полсотни наберётся. Есть, конечно, и повыше. В ЦК ведь дофига народу работает: в прошлом году — больше трёх тысяч было, после реорганизации — около двух с половиной, думаю, осталось.

То есть даже на фоне этих небожителей из ЦК я не мелочь. А для простого подпола — так вообще начальник немалый. Не его, конечно, но сам факт: в ЦК люди простыми не бывают. У каждого — знакомства, связи.

Есть они и у меня. Иначе за меня бы не просили столь возмутительно наглым образом. И связи эти — не «моей мамы», а мои.

Всё это подполковник, который, уверен, мечтает стать полковником, просёк сразу. Поэтому, наступив на горло собственной говнистости, тут же по телефону потребовал от секретарши Инги принести нам чай.

А я, может, кофе хочу? Или лимонад? Но вслух ничего не требую — и так вижу, что дядю корёжит от сопляка.

И Борис Олегович начинает рассказывать свою трудовую биографию. Дескать, начинал простым слесарем на заводе, потом армия, потом служба…

Да насрать мне на это, если честно. Сказал бы просто: ставь, мол, свою машину, когда потребуется, вот тебе пропуск — и до свидания Штыба, век бы тебя не видеть скотина (последнее разумеется мысленно он же не враг себе)

— Стесняюсь даже спросить, а кто твои родители? Фамилия незнакомая, в первый раз слышу, — интересуется милицейский чин.

— Я без мамы рос — с отцом и бабушкой. А фамилия… Сейчас многие забывают имена героев революции, — повторяю я фразу с совещания и укоризненно смотрю на него. — Вы про площадь Штыба в Орджоникидзе слышали?

— Без мамы? Сочувствую, — рассеянно произносит подпол и тут же начинает кого-то набирать по телефону.