Но вряд ли хоть один из них, даже самый ловкий и многоопытный, смог бы без шума проделать такое, да еще и с полным сил боевым офицером. Если отчеты из старой папки не врали, на теле несчастного Чернова насчитывалось около дюжины ран, нанесенных коротким обоюдоострым клинком. Кто-то буквально искромсал поручика, а потом еще и отрезал бедняге голову.
Будто знал, что даже уколов в печень и сердце, нанесенных с мастерской точностью, все-таки может оказаться недостаточно.
Разумеется, все это могло объясняться и проще — если той ночью в карауле орудовал окончательно слетевший с катушек психопат. Или доведенный до отчаяния человек. Или сразу несколько своих же подчиненных, решивших свести счеты с неугодным офицером. Один случай странной гибели офицера действующей армии или отставника сам по себе значил не так уж много.
Я насчитал полдюжины — и это только из тех, которые были слишком уж загадочными или кровавыми, чтобы оказаться просто трагическим стечением обстоятельств.
Я. Зарезанный в карауле Чернов. Взрыв склада боеприпасов весной одна тысяча девятьсот пятого. Автомобильная авария в Тифлисской губернии летом девятьсот шестого, оставившая от французского «Рено» с водителем внутри стальной блин немногим толще моей ладони.
И последний случай уже здесь, в Петербурге, почти ровно два года назад — в октябре девятьсот седьмого. Самое, на первый взгляд, обычное ограбление — один из тех случаев, когда преступнику попадается слишком уж несговорчивая и упрямая жертва. По официальной версии следствия убитый — ветеран в отставке — попытался сопротивляться и получил несколько пуль из Смит-Вессоновского револьвера.
Из которых две таинственным образом угодили в сердце и еще две — в голову.
Шесть трупов за три года. Шестеро возможно даже не знакомых друг другу вояк. Имена,которые мне не приходилось слышать раньше, и фотографии отвратительного качества — и только в тех случаях, когда вообще удавалось раздобыть фотографии, а не только ссохшиеся от времени страницы архивных документов.
Слишком мало информации, чтобы быть уверенным хоть в чем-то — и ту мне приходилось добывать буквально по капле, щедро разбавляя предположениями и домыслами. Но если хотя бы половина из этих самых домыслов оказались верными, если кто-то действительно решил избавиться…
— Боже, друг мой, как я устал. Вы даже представить себе не можете.
Из скорбных размышлений меня вырвал не менее скорбный голос Вольского. Почтенный Петр Николаевич сердито отбросил в сторону очередную папку с бумагами и грузно плюхнулся на стул, будто разом лишившись всех своих сил, которые еще мгновение назад казались и вовсе неисчерпаемыми.