— Чего нос повесил, капитан? — Геловани легонько ткнул меня локтем в плечо. — Или выспался плохо? Опять у ее сиятельства ночевать изволил?
— Неспокойно мне, Виктор Давидович. — Я пропустил сомнительную шутку мимо ушей. — Как оно все странно.
— Твоя правда, — вздохнул Геловани. — Мне и самому не по себе. Уж больно гладко выходит… Неужели отвертится?
На этот счет я, можно сказать, и вовсе не задумывался: несмотря на все «но», у нас не было ровным счетом никаких причин винить Воронцову в обмане. И пусть сам арест Сумарокова прошел не без сюрпризов, в его квартире нашлось достаточно доказательств, чтобы отправить хоть дюжину человек на каторгу на веки вечные. Одних только писем от покойного Меншикова было полтора десятка, и, хоть оба князя и пользовались шифром и эзоповым языком, некоторые все равно оказались настолько двусмысленными, что дознаватели из следственной комиссии имели сколько угодно оснований выжать из его сиятельства все соки.
И, судя по слухам из Петропавловской крепости, именно этим они и занимались целых две недели без перерыва. Сам я навещал Сумарокова всего дважды, однако вразумительных ответов так и не добился. То ли от страха, то ли из-за хитрого умысла он изрядно путался в показаниях, и я в конце концов плюнул на бесполезные беседы и занялся материальной частью дела. Точнее, невесть откуда взявшейся в барских апартаментах на Каменноостровском проспекте стопки книг.
И, надо признать, не все они оказались макулатурой. Переведенные с французского фолианты не содержали ничего кроме заблуждений и воспоминаний шарлатанов, и поэтому годились исключительно для развлечения скучающих дам, открывших для себя оккультизм и ритуалы. В сборниках старых сказок оказалось немногим больше интересного, да и церковные записи, явно украденные из архивов Синода, тоже не показались мне стоящими внимания.
Но было и то, что я при всем желании не смог бы назвать подделкой: написанные от руки книги выглядели так, будто их создатели жили еще до Петра Великого. Столетия не оставили на страницах живого места, но то, что уцелело, содержало в себе схемы и обряды, которые вполне могли бы сработать и в этом мире, и даже в моем старом… Если бы нашелся тот, кто отважится их воплотить. От пожелтевшей и хрупкой бумаги буквально веяло могуществом. Древним, недобрым и определенно не предназначенным для болванов вроде Сумарокова… И я мог только догадываться, ради чего его покровитель решил пожертвовать столь ценными экземплярами.
Но уж точно не просто так.
— Отвертится — это вряд ли. — Я вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Похоже, тут в другом дело: его ведь нам свои же и сдали. Как барана под нож пустили, получается.