Через час Томка подхватилась и удрала, сославшись на дела. И о главном я так и не узнала. И она тараторила без умолку, и я говорила с трудом — хрипела через боль. Однако этого хватило, чтобы через неделю медперсонал полез на стенку. Я не могла сидеть без дела, а оного не находилось. Я пыталась читать, смотреть фильмы, плести амулеты, но всё больше сидела у окна, дыша через щель для проветривания зимним воздухом, и рычала на тех, кто заикался о «нельзя». А сил, несмотря на одни бульоны, становилось всё больше, — нечисть и в коме остается нечистью. И их хватило на скандал с главврачом.
Нет, сначала я пыталась объяснить, что лекарства и целительство на меня или не влияют вообще, или мне от них плохо. Написала на компе письмо и предъявила его на очередном осмотре. Но главврач, худосочная рыжая особа в летах, лишь глянула надменно и снисходительно хмыкнула: дескать, ни черта ты не смыслишь в современной медицине, деточка. Я разозлилась до позабытых судорог в левой руке. И на неё, и на Томку — за то, что не предупредила врачей, — и на себя до кучи. Главврач, тоже потухшая, выскочила из палаты под мой угрожающий сип: «Поправлюсь — придушу!..»
После я поревела от бессилия и написала длинное письмо Арчибальду Дормидонтовичу, умоляя приехать и сделать что-нибудь. «Паук» приехал на следующий же день. Осмотрел меня, поговорил серьёзно с врачами и выдал пахучие таблетки. Оказалось, сильнейшее успокоительное. Ну, хотя бы…
Уняв первое буйство и почти смирившись с печальным положением дел, я часами сидела у окна и чувствовала себя жалким искалеченным ничтожеством, а душа рвалась доказать миру и самой себе, что я по-прежнему сильна и полезна. И вслед за этим пришло жуткое понимание: если я не на работе, если не занята по горло, то не нужна даже себе. И не знаю, что с собой делать и чем себя занять. Кроме готовки, но на кухню меня не пускали.
А вслед за тоской по единственному любимому занятию пришла и память. И боль. За тётю Фису. За Жорика. За Кирюшу. За всех, о ком я запрещала себе думать. А теперь и не забыть, и не выстудить… И новое понимание стало очередным болезненным уроком: я так привыкла к магии, что забыла, как справляться с эмоциями без неё. Я ужасно спала и постоянно хлюпала носом. И быстро шла на поправку, но с каждым следующим бессмысленным днем всё отчаяннее хотела сдохнуть и уже наверняка. Меня навещали — и мама, и Томка, и Зойка с тётей, и даже мастер Сим, — но…
— Уля, это просто страх, — успокоил бес перед уходом. — Нервное истощение и страх. У нас это обычное явление: первое время в живом мире мы беспомощны — и сила здесь не та, и мало-мало её. А беспомощность пугает и раздражает тем больше, чем сильнее личность. Потерпи. Вернётся сила — вернёшься и ты. Потерпи. Раны, нанесённые в моём мире, не лечатся магией в вашем, но… Потерпи.