— А кому служишь? Горчаковым? Боярину?
— Не знаю, — честно сказал Тимоша. — Я там не всё понял, там длинно. Грамота у ключника хранится.
Я отметила себе, что грамоту надо увидеть. «Напишу так, чтоб тебе легче было»: писарь Вешняков знал своё дело и мог оставить сыну лазейку. Остожин бы понял.
Тимоша дожевал пряник, облизал пальцы и вдруг посмотрел на меня серьёзно, совсем не по-детски.
— Агнюша, а то, что ты обещала, будет?
— Что обещала?
— Ну, что после испытаний всё кончится и меня отпустят. Ты сказала, тот дядька обещал.
Я замерла.
— Какой дядька?
Тимоша посмотрел на меня с подозрением.
— Ты и его забыла? Высокий такой, в чёрном, лицо длинное, как у лошади. Он приезжал сюда месяц назад, когда ты тоже была. Вы у ворот стояли и долго говорили, он тебе бумагу какую-то дал, а ты потом плакала. А мне сказала: Тимоша, потерпи, скоро всё кончится. Дядька обещал, что ты будешь вольный, если я сделаю, что он велит.
В конюшне было тепло, но у меня по спине прошёл холод. Высокий, в чёрном, с длинным лошадиным лицом: такое лицо я видела две седмицы назад в зале совета, над кафедрой обвинителя, с тенью улыбки на губах. Кондрат Ильич Ветлугин, проктор Академии.
— Что он велел тебе... мне сделать? — осторожно спросила я. — Ты слышал?
Тимоша покачал головой.
— Не, ты меня отогнала, сказала: иди к коням. Я только видел, что ты плакала. И руку потом держала вот так. — Он прижал левую руку к груди, как прижимают обожжённое. — Будто болит.
Палец в крови, ночные отлучки, нитка, которая не развязывается, и проктор, который так торопился меня исключить. Все ниточки, которые я складывала на полочку «не сходится», вдруг потянулись к одному узлу. Самого узла я пока не видела, но уже чувствовала, где он.
— Тимоша, ты этого дядьку больше не видел?
— Не, только раз.
— И никому про него не говорил?
— Ты ж велела никому.
— Правильно. И не говори никому, слышишь? Даже Любаве. Даже мне, если я спрошу при людях.
Он посмотрел на меня широко раскрытыми зелёными глазами и кивнул серьёзно, как взрослый.
Снаружи раздался стук многих копыт, потом голоса, смех и лошадиное ржание, и Тимоша вскочил.
— Молодые бояре с охоты вернулись! Агнюша, иди, иди отсюда! Если Святослав Ростиславич тебя увидит...
Но было уже поздно. В проём ворот, в полосу света, въехал всадник на вороном коне, в богатом седле и красном кафтане, с тонкими усиками на наглом красивом лице. Святослав Горчаков осадил коня прямо передо мной, посмотрел сверху вниз и нехорошо улыбнулся.
— Глядите-ка, — протянул он. — Ведьма в моей конюшне. Сама пришла.
За ним въезжали дружки, двое или трое, все в охотничьих кафтанах, с ястребами на перчатках.