К конюшне меня пропустили без вопросов: видимо, Агнию здесь знали. Я вошла в полумрак, пропитанный запахом сена, навоза и конского пота. Вдоль прохода тянулись стойла, кони фыркали, переступали и косили на меня тёмными глазами, где-то в глубине стучали вилы.
— Тимоша? — позвала я.
Вилы замолкли, а потом из дальнего стойла вылетело что-то рыжее и маленькое и врезалось в меня так, что я пошатнулась.
— Агнюша! Агнюша! Агнюша!
Он обхватил меня за пояс и прижался изо всех сил, худенький, лёгкий, головой мне до подбородка. Волосы у него были рыжие, как у Агнии, только короче и спутанные, с соломой, рубаха грязная и драная, штаны в навозе, и пахло от него конюшней.
Я стояла и не знала, что делать. Этого мальчика я никогда не видела, он был мне чужой, а тело его знало. Руки сами обняли его, прижали к себе и легли на рыжую макушку, и из глаз вдруг потекли слёзы, горячие и неудержимые, будто кто-то внутри меня открыл кран. Я не плакала лет двадцать, с похорон Пети, а тут стояла посреди конюшни и ревела, как девчонка, обнимая незнакомого мальчика. Плакала, наверное, Агния, где-то глубоко в теле, которое помнило брата лучше меня.
— Ты чего ревёшь? — Тимоша поднял голову и испуганно на меня посмотрел. Глаза у него были зелёные, как у сестры, а под левым цвёл жёлто-лиловый синяк. — Агнюша, тебе больно? Тебя камень покалечил? Мне сказали, тебя на камне чуть не убили!
— Не убили, — сказала я дрожащим голосом, вытирая лицо рукавом. — Видишь, живая. Я просто соскучилась.
— А я-то! — Он отпустил меня и затараторил не хуже Любавы в первый день: — Ты две седмицы не приходила! Я думал, всё! Думал, тебя выгнали! Мне никто ничего не говорит! Ты мне пряник принесла? Ты обещала пряник!
Хорошо, что Любава сунула мне в узелок медовый пряник «на всякий случай»: она вообще всё делала на всякий случай. Я отдала ему пряник, и он вцепился в него зубами, как волчонок.
— Откуда синяк?
Он дёрнул плечом, жуя.
— Конюх старший, Кузьма. Говорит, я жеребца плохо вычистил, а я хорошо вычистил. Он просто злой, он всех бьёт.
В груди у меня поднялось что-то тяжёлое и горячее, и на этот раз моё собственное: тридцать лет я сидела на делах о жестоком обращении с детьми и так и не смогла к ним привыкнуть.
— Тимоша, — сказала я, присаживаясь на охапку сена, и он плюхнулся рядом. — Расскажи мне про свою кабалу. Что там написано?
— Ты ж читала. Ты ж мне сама рассказывала.
— Я камнем ударилась, забыла. Расскажи.
Он пожал плечами, будто речь шла о пустяке, да для него так, наверное, и было.
— Батя писал, перед смертью. Он сказал: напишу так, чтоб тебе легче было. Он умный был, батя. Там написано, что я служу на конюшне семь лет, а потом вольный.