— Чем я могу помочь? — спросил он.
Кривой мост был в Заречье, на другом берегу Вельи, и добираться туда надо было на пароме или в обход, через Большой мост, почти час.
Мы пошли через Большой мост втроём: я, Ярослав и Любава, которая наотрез отказалась отпускать меня одну «с этим». Она шла в трёх шагах позади, сопела и смотрела Ярославу в спину так, что, будь у неё кнут, я бы за эту спину забеспокоилась. Ярослав этого, кажется, не замечал или делал вид.
— У Кривого моста есть кабак «Три ерша», ростовщик Лука и кости, — рассказывал он на ходу. — При кабаке игорный двор, туда ходят все промотавшиеся боярские сынки Престол-града. Проиграются и бегут к Луке закладывать, что есть, выкупят, снова проиграются и снова закладывают. Лука на этом разбогател больше иного боярина.
— Откуда вы знаете?
Он чуть замялся.
— Отец велел мне знать все злачные места города. Говорит, будущий Великий Судия должен знать, где родится преступление.
— Умный у вас отец.
— Умный, — согласился Ярослав и, помолчав, добавил: — Он ни разу в жизни меня не похвалил. Ни когда я первым поступил, ни когда первым закончил первый курс. Сказал: «Белозёрские другими не бывают».
Я посмотрела на него сбоку: прямой профиль, сжатые губы, двадцать лет, и ни разу не похвалили.
Мой отец, Григорий Иванович, рабочий с завода «Серп и молот», хвалил меня за каждую пятёрку. Даже когда я училась на юрфаке, звонил на вахту общежития и спрашивал: «Ну как, Анька, пятёрочку получила?» Я тогда злилась, мне было неловко, а когда его не стало, поняла, что больше никто никогда не спросит.
— Значит, похвалю я, — сказала я. — Вы вчера поступили правильно, Белозёрский, когда сказали дяде, что статья в силе. Это было трудно, и вы молодец.
Он споткнулся на ровном месте, на гладких плахах Большого моста. Любава сзади громко фыркнула. Ярослав выпрямился, покраснел до ушей и некоторое время шёл молча, глядя прямо перед собой.
— Вы опять говорите, как моя бабка, — сказал он наконец сдавленным голосом.
— Учту, голубчик.
Он покосился на меня с таким выражением, что Любава сзади уже не фыркнула, а захохотала в голос.
К Кривому мосту мы пришли в сумерках.
Заречье было совсем другим городом, без теремов и высоких заборов: низкие кривые избы, вросшие в землю, земляные улицы, разбитые колёсами в кашу, запах дыма, рыбы и кислого пива.
Кривой мост и правда оказался кривым, старым деревянным горбылём через речушку, впадающую в Велью. По одну сторону стоял двухэтажный кабак с яркими окнами и вывеской с тремя нарисованными ершами, откуда доносились пьяный гомон, стук и выкрики. Напротив стояла крепкая бревенчатая изба с закрытыми железными ставнями, а над дверью висела вывеска: горбатый мостик с закорючкой под ним, та самая печать.