— Не скажу, — пообещала я. — Пока не понадобится, никому.
Феньку я отпустила и отложила в памяти: свидетельница, видела Ермолая у девичьей в ночь перед находкой. В суде цена такому свидетельству почти никакая: холопку против боярича здесь не послушают даже на камне, скажут, что врёт со злобы или обозналась в темноте, а после моей монеты с Ерёмой им и сослаться будет на что. Но для меня это значило, что я иду верно.
Следующей была нянька.
Пелагея Савишна, старая нянька Ермолая, жила в каморке при детской половине терема. Детей в тереме давно не было: Ермолай родился последним, старшие сыновья служили где-то на границе, а нянька осталась, как остаются в больших домах старые вещи, из уважения и по привычке.
Ей было лет семьдесят. Маленькая, сухонькая, в тёмном платке, она и во время разговора не переставала вязать узловатыми руками, и спицы так и мелькали. Глаза у неё были светлые, слезящиеся и очень проницательные. Она долго рассматривала меня, потом отложила вязание.
— Ты, девка, не простая, — сказала она вдруг. — Говоришь, как моя бабка покойница говорила. Та тоже всё знала и всех насквозь видела.
За две седмицы меня сравнивали с чьей-то бабкой уже второй раз, сначала Ярослав, теперь нянька. Видно, прожитые годы так просто не спрячешь.
— Мне бы с вашей бабкой поговорить, Пелагея Савишна, — улыбнулась я. — Да, видно, не придётся.
Старуха тоже улыбнулась, беззубо и по-доброму.
— Спрашивай. Про Ерёмушку, небось?
Я кивнула, и она рассказала, не сразу, понемногу, сбиваясь на то, каким Ерёмушка был ласковым мальчиком, как не засыпал без сказки и боялся грозы.
Месяц назад, сразу после Спожинок, Ерёмушка пришёл к ней ночью, весь бледный, в слезах, сказал, что попал в беду, и просил денег. У неё было отложено на похороны пять гривен, и она отдала все. Он обещал вернуть через седмицу и не вернул.
— А потом, — сказала Пелагея Савишна, снова берясь за спицы, — в банный день, когда боярыня париться пошла, Ерёмушка в опочивальню бегал. Я из окна видела, как он через сени шёл, и ещё подумала: чего ему там надо, когда матери нет? Может, матушке гостинец какой потихоньку положить хочет. Он у нас ласковый.
Спицы мелькали.
— Какой это был банный день, Пелагея Савишна? — тихо спросила я.
Она задумалась.
— Первый после Спожинок. Дождь ещё шёл, холодный, боярыня из бани вышла и сказала: мокро, как в колодце.
Первый банный день после Спожинок, почти месяц назад.
Я поблагодарила её, и она снова посмотрела на меня своими слезящимися глазами.
— Ты Ерёмушку погубить хочешь, девка?
Я подумала, прежде чем ответить: эта женщина почуяла бы ложь без всякого камня.