— Нет, Пелагея Савишна. Я хочу спасти девочку, которая ни в чём не виновата. А Ерёмушку пусть мать судит, не я.
Старуха долго молчала.
— Матери он сам скажет, если ты ему дорогу покажешь, — проговорила она наконец. — Он не злой, он слабый. Слабые-то страшнее злых бывают. Злой знает, чего хочет, а слабый куда ветер подует.
Я вышла из каморки и долго стояла в тёмных сенях, прислонившись к стене. Старая нянька из сказочного царства сказала то, что я поняла только к шестидесяти годам, после тысячи процессов. Курбатова ведь тоже засудили не злодеи. Следователь хотел закрыть дело к квартальному отчёту, прокурор хотел показателей, свидетели хотели, чтобы их оставили в покое, а я хотела домой, потому что было поздно. Все были слабые, и ни одного злодея.
— Вешнякова.
Я вздрогнула. В полумраке сеней, у лестницы, стоял Ярослав.
— Вы меня напугали, Белозёрский.
— Простите. — Он подошёл ближе. Лицо у него было усталое, под глазами тени, похоже, он тоже не спал. — Я видел, что вы были у мамки и у портомоек.
— Я веду сыск по седьмой статье, а дворню спрашивать мне невозбранно.
— Знаю. Я сам вчера перечитал весь старый Устав, до утра.
Он помолчал. Я ждала: с ним всегда приходилось ждать, он долго подбирал слова, а потом выкладывал всё сразу.
— Вчера у колодца Ермолай предлагал вам деньги, — сказал он наконец. — Я видел.
— Видели.
— Значит, перстень взял он.
Он сказал это без вопроса, как вывод, который ему очень не хотелось делать.
— Я не знаю, — осторожно сказала я. — Я знаю, что ваш двоюродный брат очень хотел, чтобы я ушла из этого дела. Это ещё не доказательство.
— Вам не нужно меня беречь, Вешнякова. — Он невесело усмехнулся. — Ермолай с детства такой. Однажды он разбил дедову серебряную чарку и свалил на кошку, и кошку выбросили на мороз. Мне было семь, ему пять. Я тогда промолчал.
Он посмотрел на меня.
— Больше я молчать не хочу. Но я не хочу, чтобы тётка узнала это на весь квартал, под крики, при дворне и соседях на заборе. Вы ведь будете читать громко, как вчера. Я видел, как вы читаете.
— Рассказывать про Ермолая на весь квартал я не собираюсь, Белозёрский. Я собираюсь доказать, что Дуняша не могла взять перстень, и только. Всю остальную правду я отдам вашей тётке лично, без свидетелей, и пусть сама решает, что с ней делать.
Ярослав долго смотрел на меня. В полумраке я не видела его глаз, только светлые волосы и очертания лица.
— Почему? — тихо спросил он.
— Потому что я хочу спасти Дуняшу, а губить вашего брата мне ни к чему. Это разные задачи, и если их смешать, проиграешь обе.
Он молчал так долго, что я решила: сейчас развернётся и уйдёт.