— Где хранится ларец, боярыня?
— В моей опочивальне, в сундуке под замком.
— А ключ от сундука?
Аграфена Ильинична коснулась связки на поясе.
— Здесь, всегда при мне.
— Всегда? — мягко переспросила я. — И днём, и ночью?
Она чуть нахмурилась.
— Ночью под подушкой.
— А в бане?
Боярыня замолчала, и я видела, как она думает. В бане пояс с ключами остаётся в предбаннике на час, а то и на два. Кто в это время может зайти в терем, в опочивальню, и кто знает, что ключ лежит в предбаннике? Только очень свои.
Она быстро, так быстро, что, кажется, никто, кроме меня, не заметил, взглянула на сына. Ермолай Гордеевич теребил рукав.
— В бане ключ в предбаннике, — ровным голосом сказала Аграфена Ильинична. — Как у всех.
— Благодарю, боярыня, — поклонилась я.
Больше я ничего не спрашивала: семя посажено, пусть прорастает само.
Остожин с Любавой и Гришкой ушли вперёд, а я задержалась у колодца попить, потому что от волнения пересохло во рту. Тут из-за угла терема и вынырнул Ермолай, без кровинки в лице, с дёргающимися губами.
— Слушай, мещанка, — зашептал он, оглядываясь. — Уйди из этого дела, слышишь? Брось. Скажи, что ошиблась. Я тебе заплачу.
Он сунул руку в карман, вытащил золотую монету, целую гривну, а может, и больше, и протянул мне.
Я посмотрела на монету, потом на него. Девятнадцать лет, пухлые губы, светлые кудри, мама любит без памяти. Проиграл в кости мамин свадебный перстень и теперь готов отправить шестнадцатилетнюю девочку под кнут, лишь бы мама не узнала. Мне стало его жаль, и вместе с тем очень противно.
— Вы предлагаете мне деньги, Ермолай Гордеевич, — сказала я спокойно и не шёпотом, а обычным голосом, — за то, чтобы я перестала заступаться за вашу дворовую. Скажите мне, если она виновна, зачем вам платить?
Он застыл с протянутой рукой. Я видела, как медленно, как до всех, кто плохо спит и много пьёт, до него доходит, что он сейчас сделал и сказал и что мне теперь и доказывать ничего не надо: он сам всё доказал своей монетой.
Он отдёрнул руку и попятился.
— Я ничего не говорил, — выдавил он. — Ничего. Ты не докажешь.
И убежал за угол, оступившись на скользких плахах.
Я постояла ещё немного у колодца и подняла голову. На гульбище второго этажа, у резных перил, стоял Ярослав Белозёрский и смотрел вниз. Он видел и монету, и Ермолая, и то, как тот сбежал.
Наши глаза встретились. Он ничего не сказал, только очень медленно, едва заметно наклонил голову, так что я не поняла, поклон это или просто кивок. Я кивнула в ответ и вышла за ворота.
У меня было три дня, лоскут вощёного холста, крошка сургуча на перстне и мальчишка, который пытался меня подкупить. А ростовщик у Кривого моста пока ещё ничего не знал.