— Ты что, против меня?
— Я за Устав, дядя, — ответил Ярослав и мельком посмотрел на меня. — Как всегда.
Во дворе кто-то ахнул, а за тыном, где люди позалезали на забор, кто-то присвистнул.
Гордей Саввич открыл рот, но тут ему на рукав легла тонкая бледная рука в перстнях.
— Гордей, — тихо сказала Аграфена Ильинична низким, глуховатым и удивительно спокойным голосом. — Не кричи. На тебя люди смотрят.
Боярин сразу умолк, будто его выключили.
Аграфена Ильинична повернулась ко мне и долго рассматривала меня сверху вниз, через ступени, как смотрят на лошадь на ярмарке, прежде чем решить, брать или нет. Я выдержала взгляд без вызова, так, как когда-то смотрела на свидетельниц-матерей, с уважением и пониманием.
— Ты знаешь последние строчки этой статьи, девица? — спросила боярыня. — Про кару?
— Знаю, боярыня.
— Если не сыщешь правды, поедешь вместе с Дуняшкой под кнут и на солеварни.
— Знаю, боярыня.
— И всё равно печалуешься?
— Печалуюсь.
Боярыня помолчала. В лице у неё мелькнул холодный оценивающий интерес, какой бывает у умной женщины к чему-то неожиданному.
— Хорошо. Гордей, дай ей три дня, пусть ищет. А не сыщет, так пусть едет. Одной заботой меньше будет у совета.
Заботой она назвала меня и моё переслушание: если я проиграю здесь, переслушивать будет некого. Остожин не ошибся на её счёт.
Боярин посмотрел на жену, на Ярослава, на дворню и на забор, облепленный зеваками, и тяжело вздохнул, как вол под ярмом.
— Три дня. На третий день в полдень, здесь же. Пахом! Девку обратно в холодную.
— Позвольте, государь, ещё одна просьба, — быстро сказала я.
— Ну что ещё?!
— Девка не осуждена, она печалуемая. Пока идёт сыск, она только обвинена. Прошу держать её в девичьей, под присмотром, и кормить. Если она до суда умрёт от холода или голода, вашей милости это будет не к чести.
Повисла пауза.
— В девичью, — неожиданно сказала Аграфена Ильинична. — Под замок. Кормить с людского стола. Пахом, слышал?
Пахом поклонился.
Дуняша всё ещё стояла на коленях посреди двора со связанными руками и смотрела на меня снизу вверх. Слёзы текли по её лицу, но она не всхлипывала. Я чуть заметно кивнула ей: держись.
Палач опустил кнут.
Прежде чем уйти, я попросила показать мне перстень и ларец. Боярин хотел отказать, но Аграфена Ильинична снова его опередила и велела сенной девке принести.
Перстень оказался массивным и старинным, из червонного золота, с тёмно-красным лалом размером с ноготь мизинца. Боярыня держала его на ладони, не выпуская из рук. Я наклонилась и ничего особенного сначала не увидела, пока не заметила, что на внутренней стороне ободка, в узкой щели у самой оправы, застряла крохотная красная крошка сургуча. Я не подала виду.