Когда я в психиатрическом отделении губернской больницы ещё работал, там у нас усыпальница в часовенке была. Городовой доктор, который на вскрытия приезжал, всё жаловался, что тесна она, без водопровода и электрического освещения. Зажрался он, уездные врачи, как я помню, и таким избушкам были рады.
Подойдет сия судебно-медицинская постройка мне под ночлег? Почему бы и нет, в ней, наверное, уже лет десять никого не вскрывали.
Там и топчанчик должен быть. Жаль, что подушки и одеяла в номенклатуре инвентаря усыпальницы не предусмотрены. Ничего, партизану это не страшно. Пусть фуражку я уже потерял, но руки-то у меня на месте. Вот и подложу ладошку под голову, мягче её ничего нет.
Дверь в усыпальницу валялась на земле. Ну, не буду же я из-за этого расстраиваться? Главное — крыша на месте. Топчан — в наличии, мусор я с него смахнул. Есть теперь, на чем ноги протянуть.
День выдался у меня насыщенный, так что я сам не заметил, как в сон провалился.
Глава 23 Ночная гостья
Дождь…
Даже не дождь, а страшенный ливень.
Поливает не как из ведра, а будто кто-то море на наши головы опрокинул.
Спрятаться некуда, окопы мы отрыли, а с землянками не успели. Наступаем, вперед продвигаемся. От рот рожки да ножки остались, четверти личного состава нет…
Хорошо, что я раненых успел в тыл отправить, им такие водные процедуры совсем ни к чему.
С неба хлещет так, что в нескольких шагах уже ничего не видно.
Мокро, неуютно. Я вытер лицо рукой и… проснулся.
Вот ведь… Опять война мне приснилась. Германская. Японская что-то никогда не снится, а вот германская — частенько. Причем — во Франции, в составе русского экспедиционного корпуса.
Чаще снится то, чего не было. Или — было, но не совсем так. Вот они, выкрутасы сознания. Иван Михайлович Сеченов называл сны небывалой комбинацией бывалых впечатлений. Я с ним совершенно согласен.
Кстати, а дождь-то на самом деле идет. Вон как по крыше усыпальницы хлещет. Местами она не выдерживает и кое-где капает. Не с потолка, его здесь нет, а с самой внутренней поверхности досок, которыми усыпальница сверху покрыта.
Вовремя мне эта избушка подвернулась, ох вовремя.
В дверном проеме сверкнуло, а спустя пару секунд грохнуло так, что всё моё утлое пристанище вздрогнуло.
Я сел на топчане. Закурил.
— Ишь, развёл табачище… — прозвучало за моей спиной.
Я даже вздрогнул, вскочил на ноги, на сто восемьдесят градусов юлой развернулся.
В уголке усыпальницы стояла… Баба-Яга. Тютелька в тютельку как на рисунке Ивана Билибина. Волосы седые, длинные, сосульками вниз свисают. Лицо — худое, нос крючком, как один мой знакомый говорит — в рюмку смотрит. Сарафан в заплатах, из рукавов выглядывают мосластые руки, причем — очень длинные, чуть ли не до колен. В правой руке, как тут у них на Вятке говорят — бодожок. Им Баба-Яга по полу постукивает. Ступы не видно, наверное, она её снаружи от усыпальницы оставила.