— Мы ещё встретимся! — крикнул дурачок, хохотнул и, развернувшись, побежал по тротуару, иногда восторженно вскрикивая и подпрыгивая.
Люди, столпившиеся вокруг, с брезгливостью взирали на агонию Риммы, боялись подойти, зажимали ноздри от вони. Шестилетний мальчик в длинных красных шортах и чёрно-белой кепке, потолкал её лицо носком кеда. Мамаша за ухо оттащила сына и спрятала себе за спину.
И последняя мысль надежды посетила Римму: «Он сказал, что мы ещё встретимся?» Мёртвые глаза замерли на кровавых потёкших буквах билборда: «ТЕПЕРЬ ТЫ МОЯ, УТОПЛЕННИЦА».
1
Даниил положил трубку на рычаг бронзового ретро телефона, печальный взгляд устремился на вечернее небо сквозь стёкла панорамных окон. Он редко курил, но теперь ему не терпелось затянуться вонючей сигарой и выпить чего-либо покрепче, наверное, вискаря. А он за весь день извёлся, целый день ни звонка от Потапа, ни звонка от Риммы: она вообще должна была приехать, когда петухи ещё не пропели. Даниил взглянул на столик, где красовался шикарный букет разноцветных роз, а в центре светились три белых лилии. Так всегда просила Римма, но так и не поведала — почему. Во взгляде, который она неминуемо отводила, всегда читалось, что для неё такое сочетание букета важно, или даже священно, или вообще крамольно. Правда, сначала она просила только тёмно-кровавые розы и лилии. Белые лилии. Это Даниил постепенно разбавлял красные розы другими оттенками. И поначалу нехотя, даже с расстроенными чувствами, наконец, Римма привыкла к разнообразному букету. Иногда он дарил ей розы, разбавленные пионами или одни пионы, но непременно в центре должны быть три белые лилии.
Однажды он заменил белые лилии на тигровые. Такой реакции Данила не мог и представить: Римма расплакалась, рыча, выхватила букет из его рук, как смогла — разломала, а оставшимся веником хлестанула его по лицу. Она истерично что-то невнятное кричала и просила убить её. Схватила нож для заточки карандашей, изрезала холст со своим изображением, и вконец обессиленная — слёзы, не переставая, текли по бледным щекам, а несчастные глаза остановили взгляд в неопределённой точке потолка — Римма поднесла лезвие к сонной артерии на шее. Данила боялся к ней притронуться, и не потому, что остерегался её истерики или ударов, а боялся своими действиями навредить. Он умолял её успокоиться и встал перед ней на колени: только не чиркни ножом, девочка. Она долго смотрела на него сверху вниз неверящим взглядом. Нож выпал из её ладони, прокатился по паркету и скользнул под диван. Она опустилась перед Даниилом на колени, шёпотом попросила нежно её поцеловать, а потом они неистово и страстно занялись любовью на полу, посшибали мольберты и разбили две дорогостоящих фотокамеры на штативах.