Уж вытащил из-под ног Максим нож.
— Рэфа! — крикнул Жека, слюни брызнули из его рта. — Не будешь помогать убивать, толкну тебя в воду и забьём камнями вместе с ним.
— Да пошёл ты!.. Не собираюсь наблюдать убийство! — крикнул Уж и побежал с пляжа вон.
— Стой, урод! — Жизз развернулся. — Сказал, стой! Хочешь уйти от наказания⁈ — Он выругался, глаза горели бешенством, безудержная злоба и безрассудная агрессия переплёскивались через край разума. Его кулак сжал булыжник, желая под натиском раздавить собственные пальцы. — Думаешь не убивал?.. Ты был с нами!.. Стой!.. — С намерениями выбить «ссыкуну» мозги и похоронить вместе с бездомным в озере, Жека побежал следом за Рэфой.
Силы покинули бродягу, руки перестали грести. Последний удар, который поставил в его жизни точку, состоялся от руки Решки-Рамси. Сознание его отключилось, повергнув в полный мрак, лёгкие наполнились грязной водой, тиной и водяной плесенью, тело сжалось под судорогами мышц. Он медленно оседал на дно, повиснув, как в небесной пучине, раскинув руки и ноги, оставляя шлейф мутной крови, тянущийся вверх к туманной тени света. Сердце бездомного остановилось, когда скрюченные пальцы ладони опустились в ил.
Озеро устало вздохнуло, издало утробный звук, на поверхность вырвались огромные пузыри.
— Он утонул, — недоверчивым голосом произнесла Максим.
1
Ухабистая, местами поросшая травой дорожка бежала, извивалась вокруг пней и деревьев, иногда проносилась мимо заброшенных деревянных домов, спешила, погоняемая сотнями птиц, переливающихся в воздушных потоках, изображающих зачаровывающие замысловатые фигуры, составляющих единую неразрывную сущность. Неистовый ветер бил в спину дорожке, её невидимые ступни несли ярость, погоняемые собственной мучительной кровью. Она мчалась, набирала скорость, готовая разбиться, но разбить. Она искала правду. Ведь одна у неё была истина — справедливость. И не было у неё ни для кого жалости. Она перескочила сквозь покосившийся серый забор, черпнула пыли на засохшей тропе, не оборачиваясь на умоляющее солнце, взбежала по ступеням и вдавилась в дубовую дверь. Подкова сорвалась с гвоздя, звякнув о широкую шляпку, прокатилась по, изъеденным древесным жуком, доскам, соскочила с крыльца в траву и улеглась на земле ржаветь и угасать в забвении.
Непрошеный, не разрешённый визит.
2
Капелька яркого воска стекла к пальцу старческой ладони, огонёк церковной свечи пошатнулся, помог протанцевать густой, строгой тени на полу, падающей от Дарины Славовны, бормочущей молитвы. Серебряное кадило, подаренное Анжелой на девяностолетие, подвешенное на Г-образном кованом кронштейне с правой стороны икон, пропитывало воздух запахом ладана. В сумеречном свете приспущенной люстры над столом по центру комнаты лежала раскрытая библия, возле неё — открытые, затёртые от многотысячных чтений пожелтевшие страницы молитвенника, заканчивающиеся строками: «… помилуй мя, грешнаго». И было от чего молиться, было что замаливать.