Ненастный вечер на восточном склоне кладбища Монтжуик, море за лесом из гробниц, лесом из крестов, из статуй с лицами мертвецов, безгубых, слепых детей. Вечер, пахнущий смертью. Силуэты взрослых, человек двадцать, и я помню только их черную, напитанную ливнем одежду. Ладонь отца сжимает мою руку слишком сильно, словно это может помочь ему сдержать слезы, а гулкие слова священника падают в могилу, куда трое безликих могильщиков опускают серый саркофаг. Капли дождя барабанят по нему, как капли расплавленного воска, и я слышу оттуда голос матери, зовущий меня, умоляющий освободить ее из черного каменного плена. Но я могу только дрожать и беззвучно шепчу отцу, чтобы он не сжимал мою руку так сильно, ведь мне больно. И я вдыхаю этот запах свежей земли, золы и дождя, всепожирающий запах смерти и пустоты.
Ненастный вечер на восточном склоне кладбища Монтжуик, море за лесом из гробниц, лесом из крестов, из статуй с лицами мертвецов, безгубых, слепых детей. Вечер, пахнущий смертью. Силуэты взрослых, человек двадцать, и я помню только их черную, напитанную ливнем одежду. Ладонь отца сжимает мою руку слишком сильно, словно это может помочь ему сдержать слезы, а гулкие слова священника падают в могилу, куда трое безликих могильщиков опускают серый саркофаг. Капли дождя барабанят по нему, как капли расплавленного воска, и я слышу оттуда голос матери, зовущий меня, умоляющий освободить ее из черного каменного плена. Но я могу только дрожать и беззвучно шепчу отцу, чтобы он не сжимал мою руку так сильно, ведь мне больно. И я вдыхаю этот запах свежей земли, золы и дождя, всепожирающий запах смерти и пустоты.
Открыв глаза, я стал спускаться вслепую, потому что свеча могла отвоевать у темноты только пару сантиметров, и, дойдя до самого низа, огляделся, подняв руку вверх. Здесь не было ни печи, ни поленницы сухих дров. Передо мной открывался узкий коридор, ведущий в полукруглую залу, где высилась фигура с лицом, прочерченным кровавыми слезами. Черные глаза были бездонными, руки были раскинуты в стороны, как крылья, а по вискам змеился терновый венец. Волна холодного ужаса пронзила мне затылок, но я собрался с духом и понял, что это деревянное изваяние Христа на стене часовни. В нескольких метрах от него моим глазам предстало призрачное зрелище. Дюжина обнаженных женских торсов была свалена в кучу в углу старой часовни. У них не было ни голов, ни рук, а внизу – что-то вроде треноги. Каждый имел свою особую форму, и можно было понять, что они принадлежали женщинам разного возраста и сложения. На животах углем было написано: «Исабель. Эухения. Пенелопа». Знание викторианской литературы пригодилось и здесь, и я понял наконец, что это видение – всего лишь то, что осталось от когда-то принятого в богатых семьях и уже утраченного обыкновения изготавливать по размерам членов семьи манекены для примерки платья и белья. Несмотря на суровый угрожающий взгляд Христа, я не смог противостоять искушению протянуть руку и дотронуться до манекена по имени Пенелопа Алдайя.