– Что произошло внизу, Даниель? Там кто-то был?
– Нет.
– Ты такой бледный.
– Я вообще всегда бледный. Ладно, пойдем.
– А ключ?
Я вспомнил, что оставил его в замке, но возвращаться за ним у меня не было ни малейшего желания.
– Наверно, потерял у выхода. Поищем в следующий раз.
Мы быстро пошли вниз по улице, перебежали на другую сторону и не замедляли шага, пока не оказались в сотне метров от дома, чьи очертания едва угадывались в ночи. Моя рука все еще была в пыли, покрывавшей надгробие, и я был благодарен темноте за то, что она скрыла слезы ужаса на моих щеках.
По улице Бальмес мы дошли до площади Нуньес-де-Арсе и остановили одинокое такси. До самой Консехо-де-Сьенто мы не обмолвились ни словом, Беа держала меня за руку и иногда бросала на меня непроницаемые, неживые взгляды. Я хотел ее поцеловать, но она не разомкнула губ.
– Когда увидимся?
– Я позвоню тебе завтра или послезавтра, – сказала она.
– Обещаешь?
Беа кивнула.
– Звони домой или в магазин. Номер тот же. Он ведь у тебя есть, правда?
Она снова кивнула. Я попросил водителя остановиться на углу Мунтанер и Дипутасьон, предложил Беа проводить ее до дома, но она отказалась и ушла, не позволив мне ни поцеловать ее, ни даже прикоснуться к ней. Она бросилась бежать, а я смотрел ей вслед из такси. В квартире Агиларов горел свет, и мой друг Томас глядел на меня из окна своей комнаты, в которой мы провели столько вечеров за шахматами и болтовней. Я помахал ему с вымученной улыбкой, которую он скорее всего не разглядел. Он не ответил. Его силуэт за окном был неподвижен. Он холодно смотрел на меня, потом исчез, и свет погас. «Он ждал нас», – подумал я.
35
Дома я увидел, что ужин был сервирован на двоих. Отец уже ушел к себе, и я подумал, не означает ли это, что он наконец решился и пригласил Мерседитас поужинать с ним. Я проскользнул к себе, не зажигая света, и вдруг понял, что в моей комнате кто-то есть и что человек этот вытянулся на моей постели, как покойник, со скрещенными на груди руками. Внутри у меня все похолодело, но тут я узнал храп и профиль с несравненным носом. Я зажег ночник и разглядел Фермина Ромеро де Торреса, похрапывавшего на покрывале с довольным видом и мечтательной улыбкой на устах. Я вздохнул, и спящий открыл глаза. При виде меня он удивился, явно ожидая увидеть кого-то другого. Он протер глаза, огляделся.
– Надеюсь, я вас не очень напугал. Бернарда говорит, что во сне я вылитый Борис Карлофф на испанский лад.
– Что вы делаете в моей постели, Фермин?
Он поднял взгляд с некоторым сожалением:
– Смотрю сон про Кароль Ломбард. Мы были в Танжере, в турецких банях, и я намазывал ее всю тем маслом, которое продают, чтобы смазывать детские попки. Вы когда-нибудь намазывали женщину детским маслом с головы до ног, ничего не пропуская?