Только тогда я снова, обессиленный, опустился на пол. Темнота вдруг вспыхнула ярким белым светом, а лицо Беа уплывало куда-то в туманной дымке. Я закрыл глаза, ощущая ее руки на моем лице, слыша ее голос, умоляющий Господа не забирать меня, шепчущий, что она меня любит, что она не позволит, никогда не позволит мне уйти. Помню, как я погружался в этот холодный мираж света, и меня охватил странный покой, забрав с собой боль и огонь, медленно пожиравший меня изнутри. Я видел самого себя, старика, идущего по улицам Барселоны за руку с Беа, видел своего отца и Нурию Монфорт, кладущих белые розы на мою могилу, видел Фермина, рыдающего в объятиях Бернарды, и моего старого друга Томаса, онемевшего от горя. Я смотрел на них, как смотрят на незнакомцев из окна уносящегося на огромной скорости поезда. Именно тогда я, почти не сознавая этого, вспомнил лицо своей матери, которое затерялось в далеком прошлом и сейчас, словно забытая газетная вырезка, выскользнуло из страниц книги. Только свет этого лица озарял мне путь в моем последнем путешествии. Путешествии в вечность.
Post Mortem 27 ноября 1955
Комната была белая, на стенах ее солнечный свет соткал невесомые холсты и прозрачные занавески. За окном открывалась бесконечная синева моря. Возможно, однажды кто-то захочет переубедить меня в этом, говоря, что из клиники Корачан не видно моря, что ее палаты вовсе не белые и что море в том ноябре напоминало холодную и враждебную серо-свинцовую лужу, что на той неделе снег шел каждый день, похоронив солнце и всю Барселону под метровым ледяным слоем, и что даже Фермин, неисправимый оптимист, был уверен, что я снова умру.
Я уже умер, раньше, в машине «скорой помощи», на руках Беа и лейтенанта Паласиоса, испачкавшего форменный костюм моей кровью. Пуля, говорили потом врачи, уверенные в том, что я не могу их слышать, пробила два ребра, задела сердце и, порвав артерию, вышла с другой стороны, разнеся в клочья все, что встретила на своем пути. Мое сердце остановилось на шестьдесят четыре секунды. Мне рассказали, что, вернувшись с того света, я открыл глаза, улыбнулся и потерял сознание.
Я не приходил в себя следующие восемь дней. К тому времени газеты уже опубликовали новость о кончине прославленного старшего инспектора полиции Франсиско Хавьера Фумеро, погибшего в перестрелке с бандой вооруженных преступников. Власти города были озабочены поисками какой-нибудь улицы или проезда, чтобы переименовать их в память героя. В заброшенном особняке Алдайя было обнаружено только тело Фумеро. Останков Пенелопы и ее сына так никогда и не нашли.