Винсент хмыкает и опускает глаза. Кажется, ему приятно.
Какое-то время мы идём молча. Под ногами шуршит гравий.
— Тео спрашивал, когда ты снова зайдёшь, — говорит Винсент. — Ему скучно.
— Постараюсь зайти на днях. Он смешной.
— Он невыносимый. — Но сам почти улыбается.
Потом Винсент смотрит на мою повязку.
— Как рука?
Я по привычке прячу её за спину. А потом вспоминаю, что прятать нечего: под бинтом только тонкий светлый шрам.
— Заживает. Медленно, — вру я.
— Ожоги от силы долго заживают. Если хочешь, я сделаю мазь. От ожогов тоже умею.
— Спасибо. Пока есть, от врача.
Мне стыдно. Он предлагает помочь, а я вру ему прямо в глаза.
У теплиц ветер сильнее. Меня пробирает дрожь, и я обхватываю себя руками.
Винсент молча снимает пиджак и накидывает мне на плечи. Он держит его пальцами в перчатках за воротник, чтобы не коснуться меня.
— Спасибо.
Пиджак тяжёлый и плотный. А я всё равно мёрзну.
Я вспоминаю пиджак Давида в ту первую ночь у камней. В нём мне сразу стало тепло.
Не знаю, сколько мы стоим в нише. Свет под дверью ректора горит, а Майки всё не выходит. Потом Мина дёргает меня за рукав, и мы тихо возвращаемся в жилое крыло. За всю дорогу не говорим ни слова.
Я ложусь и смотрю в потолок. Майки зашёл к ректору без стука. Ночью. Как к себе домой. Какие у них могут быть дела в такое время? И знает ли ректор, что Майки забрал у меня книгу?
С этими мыслями я и засыпаю.
* * *
Утром я не могу встать. Голова тяжёлая, будто её набили мокрой ватой. Горло дерёт, меня то бросает в жар, то знобит.
Серьёзно? Я умерла, переродилась, видела за окном дракона, а теперь лежу с обычной простудой. Неужели и после смерти можно простудиться?
Мина заходит за мной перед завтраком. Смотрит на меня с порога и сразу трогает мой лоб.
— Ну всё, допрыгалась. Вставай, идём в лазарет.
— Да само пройдёт…
— Ага. Вставай, говорю.
Она натягивает на меня кофту и ведёт под руку. Ноги заплетаются. По лестнице я спускаюсь, держась за перила.
В лазарете врач сажает меня на койку и кладёт ладонь мне на лоб. Потом велит открыть рот и смотрит горло. Прикладывает пальцы к шее под ухом, хмурится.
— Как я вообще могла простыть? — хриплю я. — Я же вроде как бессмертная.
— Бессмертная, — кивает врач. — Только сила у тебя пока не проснулась. А без неё тело у тебя почти как у обычного человека. Мёрзнет, устаёт, болеет.
Отлично. Даже бессмертие у меня какое-то неполноценное.
— И где ты так замёрзла?
Мина рядом закашливается.
— Сквозняки, — говорю я.
Врач долго смотрит на меня, но не спорит. Протягивает кружку с чем-то тёмным.
— Пей. До дна.
Горькое, аж скулы сводит. Я пью и морщусь, а врач стелет мне постель в дальнем углу палаты, за ширмой.