— Сегодня останешься здесь.
Меня укрывают одеялом, а сверху вторым. Я лежу под ними и всё равно трясусь. Руки ледяные, холоднее, чем обычно. Кончиков пальцев я почти не чувствую.
Мина сидит со мной немного, потом убегает на лекцию. Глаза закрываются сами собой.
Сон утягивает меня глубоко, так что я ничего не слышу. Потом я на минуту просыпаюсь, вижу потолок и снова засыпаю. И так раз за разом.
Сквозь сон я слышу недовольный голос.
— Вот вечно она лезет куда не надо, — ворчит Мина.
Под моей ладонью что-то тёплое. Чья-то рука. Я хочу пошевелить пальцами и не могу.
— А ты пробовала?.. — шепчет Симби. — Ну, то, что в гостиной.
— Тш-ш. — Скрипит стул, Мина, наверно, оглядывается на палату. — Естественно, пробовала. Не получается. Уже долго с ней вошкаюсь, а всё без толку. Не знаю, что делать.
Тёплая ладонь лежит под моей и лежит. И ничего не происходит.
Это они про меня. Я хочу сказать, что я здесь, что я всё слышу. Но язык не слушается.
Кто-то подтыкает мне одеяло. Сначала с одного бока, потом с другого. Плотно, как в детстве.
— Тише, не буди её, — говорит Мина. — Ладно, пошли. А то ещё от врача прилетит, что мешаем.
Шаги. Скрипит дверь.
И я опять проваливаюсь.
Меня будит негромкий стук. Рядом со мной что-то ставят.
Я с трудом поворачиваю голову и приоткрываю глаза. Совсем чуть-чуть, сквозь ресницы. На тумбе стоит букет. Огромный, пышный, таких цветов я в жизни не видела.
Места для остального почти не осталось. Кружку Мины и пучок трав, который, видимо, оставила Симби, сдвинули на самый край, кружка вот-вот упадёт.
Ко мне наклоняется Винсент.
Я хочу сказать «привет», но выходит только сиплый выдох. Он его, кажется, даже не слышит. Думает, что я сплю. Веки такие тяжёлые, что сами опускаются.
— Элис, — тихо говорит он.
Потом долго молчит. Я чувствую, что он на меня смотрит.
Что-то касается моей щеки. Кожа перчатки, гладкая и прохладная. Он убирает прядь мне за ухо. Медленно.
— Совсем горячая.
Он поправляет мне одеяло. Подтягивает его до самого подбородка и подтыкает так туго, что мне не пошевелиться. Разглаживает складки, одну за другой, пока на одеяле не остаётся ни одной.
— Вот так, — говорит он. — Теперь правильно.
Шаги удаляются. А я лежу и не понимаю, что это было. Он же просто принёс цветы. Поправил одеяло. Это же забота, да?
Наверно, это всё жар.
Я то засыпаю, то просыпаюсь. Свет в палате то горит, то его нет. Где-то в другом конце палаты ворочается Тео. Врач кому-то что-то говорит шёпотом.
Ночью сон становится ровнее. Я больше не проваливаюсь и не выныриваю, просто сплю.
И сквозь сон чувствую, как кто-то касается моего лба. Едва-едва, одной ладонью. И вздыхает.