Я смотрю на третий пункт. Мне до сих пор не даёт покоя, почему Грейс сказала «странно», когда смотрела в моё дело. Что там такого? Значит, мне надо в архив. И сделать это нужно скрытно, а ещё узнать, как его открыть, когда он заперт.
А с ритуалом проще. Мина говорила, что в библиотеке есть целая полка книг про ритуалы. Туда можно пойти и днём, кому какое дело, какие книги я решила почитать.
* * *
Несколько дней я искала благовидный предлог, чтобы пойти к Грейс и осмотреть архив. Но в голову так ничего и не пришло.
Попросить своё дело прямо? Тогда придётся объяснять зачем, а про свечи и пентаграмму я стараюсь особо не распространяться. Да и в первый день Грейс прикрыла папку ладонью и сказала «это потом». Показывать её мне она явно не собиралась.
Я пытаюсь отбиться и со всей силы бью локтем назад. Попадаю во что-то твёрдое.
— Тише. — Хватка того, кто меня держит, ослабевает. — Это я.
Я узнаю голос Давида.
В этот момент по краю ниши скользит свет фонаря, и мы оба замираем. Шаркающие шаги совсем рядом, звякают ключи.
— Слышу, голубушка. Недалеко убежала. Найду ведь тебя, — бормочет завхоз и проходит мимо нашей ниши.
Давид медленно убирает ладонь с моего лица и большим пальцем проводит по моей нижней губе. Я выдыхаю.
— Ты совсем с ума сошёл? — Я разворачиваюсь к нему. — Зачем так пугать?
— Нельзя было шуметь. — Он говорит тихо, без единой насмешки, и от этого мне не по себе. — А ты понимаешь, куда полезла? Тебя за такое могут отчислить.
Мы отворачиваемся друг от друга. Я упираюсь руками ему в грудь, чтобы между нами стало больше места. Но из ниши мы не выходим: за поворотом по-прежнему слышно, как ворчит завхоз.
Я чуть остываю.
— Как ты меня вообще нашёл?
— Был рядом.
Ну, был и был. Мне сейчас не до этого.
Рубашка у него, как всегда, расстёгнута, и мои ладони лежат прямо на его коже. Пальцы перестают быть ледяными. Тепло идёт от ладоней дальше, к запястьям. Я боюсь пошевелиться, чтобы оно не ушло. И замечаю, что больше его не отталкиваю. Руки там же, где были, а толку от них никакого.
Мне жарко, и с каждым его вдохом всё жарче.
Давид вытаскивает карандаш из моего пучка. Волосы рассыпаются, он проводит по ним пальцами, потом по шее, по ключице. На ключице его пальцы натыкаются на цепочку. Он подцепляет её одним пальцем, вытягивает лунницу из-под ворота платья и опускает обратно.
— Надела-таки, — говорит он самодовольно.
Я сама не замечаю, как хватаю его за ворот рубашки и тяну к себе. Понимаю это, только когда он наклоняется.
Я закрываю глаза. Сначала Давид поддаётся. Но когда до его губ остаётся совсем чуть-чуть, он останавливается.