Мы идём гуськом. Омар впереди, Симби держится за его куртку, Финн за Миной. Винсент идёт за мной, я слышу его шаги.
За следующей занавеской светлее. Там горят свечи. Обычные, белые, их много, они стоят кругом на полу. В середине таз с водой. А в воде лежит кукла в белом платье. Волосы расплылись по воде, глаза открыты.
Я останавливаюсь.
От таза тянет холодом. Мне кажется, что под спиной мокрый камень. Я не могу пошевелиться.
Двигаются только глаза.
Свечи. Вода. Кукла смотрит вверх, прямо в потолок.
В тёмном углу за тазом стоит высокая фигура в плаще. Капюшон надвинут, лица не видно. И она будто смотрит на меня.
Тень.
Я сжимаю лунницу через одежду. Серебро тёплое. Спасибо Давиду. Без неё я бы, наверно, сейчас лежала на полу, как тогда на побудке.
Но страшно всё равно. Внутри всё трясётся.
Мне на плечо ложится рука в перчатке.
— Это манекен, Элис, — тихо говорит Винсент. — Просто плащ на палке. Видишь?
Я смотрю. Под капюшоном торчит деревянная перекладина.
— Да-да. Я так и подумала, — говорю я.
Винсент не убирает руку. Отпускает, только когда я делаю шаг.
На выходе Мина оборачивается.
— Ты чего такая бледная?
— Там свечи. Душно.
Мина кивает и снова поправляет выдре ухо. Винсент ничего не говорит. Но теперь он идёт рядом со мной и не отстаёт ни на шаг.
У лотка с леденцами стоит Майки. Он выше всех вокруг, рубашка опять вырвиглазная. Он что-то рассказывает продавцу, и тот смеётся.
Мина берёт меня под руку и тянет чуть в сторону.
— Слышала, что про него говорят? — шепчет она.
— Что?
— Что отец у него бог. — Мина косится на лоток. — С прошлого года болтают. Какой бог, никто не знает. Его спрашивали, а он только отшучивается. Мутный он, твой Майки.
— Он не мой.
— Ага.
Я смотрю на Майки. Он смеётся с продавцом, запрокинув голову.
На крыше он сказал про отца: «Тот, кто до сих пор не простил мне, что я родился». Я тогда решила, что он шутит.
Он видел. Конечно, видел, как Майки меня обнимал.
Давид не двигается. Стоит и смотрит.
Сколько он там стоял? С самого начала?
После бала он мне двух слов не сказал. А теперь смотрит так, будто я ему что-то должна.
— Ревность тебе идёт, — говорю я.
Его же слова. Пусть получит обратно.
Давид идёт ко мне. Через весь коридор, не торопясь. Я отступаю и упираюсь спиной в дверь. Дальше некуда.
Он останавливается совсем близко. От него тянет теплом.
— Ты обещала показать записку, — говорит он.
— Что? — Я не сразу понимаю, о чём он. — Сейчас?
— Сейчас.
— Ночь на дворе.
— А днём ты занята. — Он смотрит на меня сверху вниз. — То теплица, то библиотека, то ярмарка.
Он что, следил за мной все эти дни? Кивал в коридоре и проходил мимо, а сам всё знает.