— Я немного замёрзла, прости, — говорю я. — И спасибо за блокнот.
Я открываю его: все страницы чистые. Я ничего не успела нарисовать.
— Это ещё не всё, переодевайся. — Давид кидает мне на колени свёрток, а сам встаёт с кровати. — Жду тебя у выхода.
Я разворачиваю свёрток, и в нём лежит платье.
* * *
В платье жутко неудобно. Я привыкла к офисной одежде и кедам, а тут юбка мешается, и её всё время хочется поправить. Зато выглядит неплохо. Я даже решаю не убирать волосы в пучок, пусть останутся распущенными.
Давид оглядывает меня и оборачивается, чтобы закрыть дверь.
— Я понимаю, это, может, неуместно, но больше некому мне помочь, — оправдываюсь я.
— Самое неромантичное приглашение к себе в комнату, новенькая. — Давид самодовольно ухмыляется. — Поворачивайся.
Я поворачиваюсь к нему спиной и прижимаю платье к груди. Ну вот. Стою полуголая перед парнем, которого знаю полдня. Прекрасное начало загробной жизни.
Он подходит ближе. Я слышу, как шуршит шнурок в первой петле, у лопаток.
Его пальцы касаются моей кожи. Едва-едва, на секунду. Показалось. Это же шнуровка, тут сложно не задеть.
Вторая петля. И снова его пальцы.
Теперь точно не показалось.
По спине бегут мурашки, сверху вниз, прямо за его руками. Каждое касание будто слегка бьёт током, и мне от этого приятно. А вот это совсем лишнее.
С каждой петлёй он касается всё дольше. Пальцы у него горячие, а я весь день не могу согреться, руки до сих пор ледяные. Но там, где трогает он, тепло остаётся на коже и не уходит.
Так, стоп. «Без вольностей», да? Грейс сказала это сегодня, и я всё прекрасно поняла. Мне всего лишь шнуруют платье. Куратор помогает подопечной, ничего такого.
Я задерживаю дыхание и не знаю, куда деть руки. Только сильнее прижимаю ими платье.
Шнуровка ползёт всё ниже, к пояснице. Наконец его ладонь целиком ложится мне на спину, и он рывком затягивает шнурок.
Я вздрагиваю. Последний рывок выбивает из меня весь воздух.
Давид наклоняется ко мне, и его дыхание касается моей шеи.
— На Мине оно сидит хуже, — хрипло шепчет он.
А потом отходит, будто ничего только что не было.
Я так и стою к нему спиной. Что это сейчас было? Поясница горячая. Я оборачиваюсь, а он у двери, руки в карманах, и лицо у него снова обычное, насмешливое.
— Ну всё, пошли, а то всю вересковку без нас выпьют.
Как будто это не он только что шептал мне в шею. Ну и ладно. Мне вообще-то тоже всё равно.
* * *
К озеру мы идём молча. Я не знаю, куда себя деть, и то поправляю платье, то тереблю бретельку. Давид пару раз оборачивается, будто хочет что-то сказать, но так ничего и не говорит. Между нами всё время остаётся шаг, и никто из нас его не делает.