— Бездонный — это какой-то диагноз? — спрашиваю я и тут же жалею о сказанном.
Ну почему? Ну почему у меня всегда так: в самый неподходящий момент я ляпаю первое, что приходит в голову?
Давид вскидывает голову и смеётся во весь голос.
— А ты мне уже нравишься, новенькая.
— Так, Давид, без вольностей. — Голос Грейс становится холодным.
— Грейс, что ты такое говоришь. — Он прижимает руки к груди, будто его туда ударили. — Ты разбиваешь мне сердце.
— Нет у тебя никакого сердца. — Грейс смягчается и поворачивается ко мне. — Если он будет плохо исполнять свои обязанности, я в архиве или здесь, в лазарете. Можешь смело приходить ко мне.
— Хорошо, — робко отвечаю я.
И Грейс наконец уходит. Папку она прижимает к себе, и я провожаю её взглядом до самой двери.
А Давид садится на край кровати, матрас под его весом прогибается, и я соскальзываю к нему.
Я отодвигаюсь.
— Что значит «без вольностей»? — Я поднимаю глаза на Давида.
— О, это значит, что нам нельзя встречаться. Иначе меня отчислят, а тебя сразу отправят туда, куда тянет, даже Фестиваля ждать не будут. Вечный рай, если честно, скука смертная, а в вечное наказание никто не рвётся. Так что лучше слушаться.
— А как решают, куда отправить? Я не хочу попасть в ад.
— Это зависит от того, испытываешь ли ты чувство вины. Если испытываешь, то в Бездну. — Он говорит серьёзнее. — Но не переживай, вряд ли ты туда попадёшь.
А я начинаю вспоминать.
Я шла по лесной дороге, пахло смолой, и хвоя хрустела под кроссовками. Я поднималась по тропе на Тальков Камень ранним утром, до рассвета. Хотела нарисовать вид, впервые со школы. И в кармане завибрировал телефон. На экране было слово «Мама».
Она звонила поздравить меня с днём рождения, спела бы песенку, спросила бы, тепло ли я оделась. Это в июне-то. И сказала бы, что Светка-то уже второго родила, надо тоже подтягиваться, чтоб всё как у людей было.
Так было каждый год, и поэтому я сбросила и написала: «Перезвоню вечером». Не хотела снова это всё слушать. Хотела провести один день наедине с собой, порисовать и насладиться тишиной.
Мама теперь, наверно, будет весь день носить телефон в кармане фартука. И ждать. А я бы сейчас что угодно отдала, чтобы она спела мне в трубку своё громкое «С днём рождения тебя-я-я».
— Возьми, это было с тобой. — Давид протягивает мне сиреневый блокнот.
Точно, я же купила скетчбук за день до дня рождения. Я спешно забираю его из рук Давида, и меня обжигают его горячие пальцы. Только сейчас я понимаю: мои руки ледяные. И всё никак не могут согреться.
Давид удивлённо смотрит на меня.