На следующий день в столовой я смотрю не в тарелку, а на руки.
Вот парень за соседним столом режет хлеб. Вот девушка поправляет волосы, на пальцах кольца. Кто-то передаёт соль, кто-то держит кружку. Может, один из них и отрезал Тео руку. И сидит сейчас здесь, как ни в чём не бывало.
Кому я вообще могу верить?
Мине — да. Она ночами таскалась со мной к гобелену и даже не спрашивала зачем. Симби тоже. Она видела, что было в гостиной, и никому не сказала ни слова.
Майки забрал книгу. Знает в Академии все тайные ходы. Ночью заходил к ректору. Если честно, подозрений против него у меня больше всего.
Винсента я почти не знаю. Он друг Тео, вежливый, возится со своими травами. Но что у него в голове, я понятия не имею.
Давид. Ему я верю. Только что, если это не голова решает, а мои чувства к нему? Он есть в моей таблице. Но что у меня на него? Что он ночью оказался в коридоре? Это и правда могло быть совпадением. Что отвечает так, что ничего не понятно? Так он со всеми такой. Значит, наверно, ему всё-таки можно верить. Тем более он мой куратор.
В прошлый раз мне нечего было принести ректору. Да и сейчас, по сути, нечего: ни книги, ни доказательств. Только кинжал в моих видениях и кинжал, которым резали Тео.
Может, это и совпадение. Но если я промолчу, а у кого-то потом отрежут вторую руку? А если расскажу, может, ректор успеет что-то сделать.
Но сначала к Давиду. Сейчас у меня к нему точно есть дело, самое настоящее.
Я нахожу его в гостиной у камина, с книгой.
— Надо поговорить.
Давид поднимает глаза, смотрит на меня секунду и закрывает книгу. Мы отходим в нишу.
Я рассказываю ему всё. Про Сваргеса, про кинжал и тьму в ране. Что руку не вернуть. И про гравюру с двумя руками.
Давид прислоняется плечом к стене ниши и слушает. Пока я говорю, он ни разу не отводит взгляд.
— Я её перерисовала, — говорю я. — И пометки с полей тоже выписала.
— Какие пометки? — Давид отрывается от стены.
— Там на полях кто-то писал от руки. «Нужна вода». «Последнее дыхание забрал губами». И почти в самом конце «Снова губами».
Давид молчит.
— Почерком с завитками, — добавляю я. — Как на той записке.
— Покажешь потом?
— Покажу.
Давид какое-то время смотрит мимо меня, на огонь в гостиной.
— Кому ещё говорила?
— Никому. Тебе первому.
Давид медленно кивает.
Я смотрю на его руки. Может, спросить? «Ты приходил ко мне ночью?»
Я открываю рот и закрываю. А зачем? Если приходил, он опять сделает вид, что ничего не было, и оттолкнёт меня. А если не приходил, я выставлю себя влюблённой дурочкой, которая видит его даже во сне. Нет уж.