Когда Жиркова наши санитары перекладывали на походный операционный стол, представлявший собой обычные козлы, накрытые широкой доской и сверху застеленные влажной прокипяченной простыней, Василий проснулся. Приподняв голову и посмотрев на свою ногу, а также на нас с Владом в наряде мясников и на наши инструменты, подготовленные к операции, среди которых выделялась грозным видом пила для костей, он забеспокоился, пробормотав пьяным голосом:
— Это что же получается? Вы что, мясники, ногу мне хотите отпилить? И как я буду дальше жить без ноги?
Чтобы облегчить страдания молодого корнета, я приказал поднести ему еще бренди, после чего его уложили и зафиксировали ремнями к доске санитары, всунув толстый кожаный ремень и между зубов, чтобы от боли Василий не раскрошил их себе и не откусил язык. Темноту и холод зимнего вечера разгонял костер, пылающий в нескольких шагах от нашей импровизированной операционной под открытым небом. К тому же, наши санитары из выздоравливающих бойцов держали с двух сторон масляные лампы, подсвечивая операционное поле. И мы приступили. В отличие от здешних хирургов, у нас все было стерильным, насколько это возможно в полевых условиях, а потому предстоящая ампутация должна была пройти хорошо. Во всяком случае, мы с Владом делали для этого все, что могли.
Пока командир отряда возился с ногой корнета Жиркова, поручик Федор Дорохов проверял посты. По приказу командира отряда костры снаружи каменоломни были зажжены только внутри развалин старинных построек, стоящих возле входа под холм, где достаточно высокие стены каменных амбаров, в которых, наверное, когда-то хранили руду, добытую из рудника, перед транспортировкой к местам переработки, надежно скрывали пламя от посторонних глаз. А дым в темное время суток был и вовсе невидим. Солдатам же, стоящим в караулах, строго запрещалось разводить огонь, чтобы враги издалека не заметили. Конечно, вечером сделалось ветрено и промозгло, но караулы установили короткие, со сменой каждый час. К тому же, каждому бойцу выдали по дополнительной шинели, в которую можно было закутаться поверх основной.
Ротмистр очень беспокоился, чтобы солдаты не простудились. Внизу возле телег, перегородивших на ночь дорогу к западу и к востоку от лагеря, никаких нарушений поручик Дорохов не обнаружил. Солдаты несли караульную службу, следуя приказаниям ротмистра. Они стояли в дозоре, не зажигая огня, лишь всматриваясь в темноту и прислушиваясь. В лагере соблюдалась «светомаскировка», как назвал ее ротмистр князь Андрей.
Вообще-то, как заметил Дорохов, князь Андрей любил всякие такие словечки, вроде этой «светомаскировки», не слишком понятные, но обозначающие, при этом, самую суть вещей и явлений. Впрочем, чему тут удивляться? При главных штабах всегда ошивается какое-то число умников, придумывающих разные термины, непонятные большинству. Ведь на то они и главные штабы, чтобы вырабатывать хитрые планы разгрома противника. И умники там, конечно, необходимы. Вот и князь Андрей, определенно, один из таких умников. Дорохов вполне верил словам князя Андрея о том, что перед битвой у Аустерлица в штабе Кутузова выработали совсем иной план генерального сражения с французами, который принес бы победу русскому оружию, но государь Александр почему-то предпочел следовать плану, подсунутому штабом австрийцев. И это стало причиной поражения.