Быстро составив план предстоящей военной операции, мы с поручиком опять условились нанести удары по противнику с двух сторон. Мне предстояло атаковать во главе нашей пехоты от монастыря вдоль дороги в западном направлении, прямиком в сторону каменоломен. Я должен был связать неприятеля боем. А Дорохов в это время должен был снова обогнуть соседний холм, используя тот же прием, который он недавно применил для атаки монастыря, только теперь в обратную сторону. Обогнув по широкой дуге возвышенность вдоль русла замерзшего ручья, наша кавалерия, возглавляемая Дороховым, намеревалась зайти в тыл противнику, ударив с противоположной стороны.

Пока наши кавалеристы и пехотинцы готовились к предстоящему сражению, экипируясь и проверяя оружие перед выходом, разведчики уже прискакали обратно. Они принесли дурные вести. Наш лагерь возле рудника оказался полностью занят французами, а наш обоз был разгромлен. И австрийцы, отступив внутрь выработок, отстреливались из проема, ведущего в штольни.

Судя по всему, половина защитников лагеря полегла. А те, которые отступили под холм, не предпринимали никаких попыток контратак, ограничившись пассивной обороной. И еще из донесения разведчиков следовало, что на наш лагерь у рудника напали те самые два эскадрона конных егерей, связь с которыми, якобы, была потеряна штабом полка. Получалось, что пленный полковник Анри Верьен меня обманул в том, что связь с двумя эскадронами его полка, будто бы, прервана. На самом деле, все оказалось совсем не так, раз конные егеря двигались не к Вестину, а прямиком на соединение с другими частями своего полка у чумного монастыря.

От всего этого внутри меня разрастался праведный гнев, словно в душе собирались тучи, готовые разразиться грозой ярости, которую я намеревался скоро выплеснуть в бою на противника. Одновременно у меня копилась и обида на австрийцев. Они, эти союзники, оказались не готовыми к неожиданному появлению неприятеля, не сумев организовать должный отпор французам. И я не понимал, как же так могло получиться?

Ведь рудник находился на выгодном с точки зрения обороны участке местности, который защитить было достаточно легко. Неужели же австрийцы заснули на постах, а их командир, майор фон Бройнер, не принял меры для того, чтобы поддерживать бдительность? Неужели же этот самонадеянный австрийский офицер так сплоховал? Впрочем, я вспомнил, что в его глазах читались лишь усталость и безразличие. И я не увидел в них ничего другого, кроме еще, пожалуй, презрения к окружающим и тщеславия. И вот теперь, получается, этот майор подвел всех нас!