В груди поднялась тёплая волна — не то чтобы радости, скорее ностальгии по себе прежней, той, которая ещё умела мечтать и верить.
«Я должна туда пойти», — упрямо подумала я, сжимая лямки рюкзака. — «Чтобы доказать себе: я еще жива».
Работа встретила меня резким запахом моющих средств и гулким эхом металлических кастрюль. Мне досталась тяжёлая смена — мыть посуду в кондитерском цехе, — и к полудню я уже едва передвигала ноги. Казалось, я прожила целую жизнь между раковиной и посудомоечной машиной, пока, наконец, не появилась Марьям.
Она стояла у порога, немного бледная, усталая, но с неизменной улыбкой. Маленькая, щуплая, в чуть великоватом халате, который на ней висел, как на плечиках.
— Иди, — мягко сказала она, махнув мне рукой, словно отпуская в большое плавание. — Я справлюсь. И спасибо тебе, дорогая.
Я кивнула, но почему-то не ушла сразу. Что-то в её лице — в этой глубокой усталости и одновременно какой-то тихой радости — заставило меня задержаться.
— Как ты? — спросила я, сбросив перчатки и опершись спиной о стену.
Марьям вздохнула и села на ближайший стул, вытирая лоб краем рукава.
— Нормально. Справляемся, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Дети здоровы. Муж на стройке работает с утра до ночи. Копим.
— На дом? — почему-то уточнила я, хоть и знала ответ.
— Дом, — кивнула Марьям. — Маленький. Там, в Ташкенте. Три комнаты, сад. Чтобы дети могли бегать босиком, а я — выращивать абрикосы.
Она замолчала, задумавшись о чём-то своём, далёком.
— Осталось немного, — добавила она, наконец. — Может, год. Может, полтора. Потом уедем. Оставим всю эту тяжесть за спиной.
Я молчала, глядя на её усталые руки, покрытые мелкими трещинками от бесконечной воды и химии.
— Ты сильная, Марьям, — тихо сказала я.
Она усмехнулась:
— Когда есть для кого жить — силы всегда находятся.
Её глаза сверкнули озорными огоньками, и мне вдруг стало так тепло, будто кто-то положил ладонь мне на плечо. Стало стыдно за все мои утренние жалобы, за усталость, за желание бросить всё и спрятаться.
Я подошла, неловко обняла её за плечи.
— Всё будет хорошо, — прошептала я.
— Конечно будет, — кивнула она. — У тебя тоже, Лерочка. Главное — не сдаваться! А теперь беги, и отдохни как следует. Молодость с нами не навсегда.
Я натянула куртку, поблагодарила её ещё раз и выскользнула на улицу.
Вечер уже плотно опустился на город. Лёгкий мороз щипал щеки, воздух был колючим, будто наполненным крошечными иголочками. Фонари жёлтыми пятнами заливали тротуары, и в этих пятнах было что-то неуловимо родное — запах старой Москвы, мечты о другой жизни, которой я едва не лишилась за эти месяцы.