Я шла по крутой тропинке, уходящей куда-то в небо. Мне казалось, что вот-вот она выведет меня на прогалину, и за зарослями малины и диких трав появится уютная полянка. Однако надо мной раз за разом вырастали новые сосны, надежно укрывающие случайных путников. Это было хорошо, потому что дракон не мог заметить мое неуверенное восхождение. Это было плохо, потому что я не могла разглядеть продолжение тропки на высоте, так что у Кресса был шанс сбежать.

Истле благоволила мне. Через пару часов я заметила срезанные веточки. Их ровные обрубки торчали неподалеку от тропы, с головой выдавая прошедшего путника. Кто-то срезал пару удобных рогатин для будущей стоянки.

— Стрелы собрался вымачивать, идиот, — догадалась я. — Интересно, мой яд взял или инквизиторский запас разорять собрался?

При сборах я обнаружила, что пяток флаконов с усыпляющим зельем пропал. Вряд ли Йозеф решился бы таскать на поясе легко бьющиеся бутылочки. Через полчаса я услышала тяжелую поступь нагруженного оружием воина. Еще через десять минут я заметила маячущую передо мной спину инквизитора. Бросив игру в кошки-мышки, я взбежала по тропе, уже совершенно не таясь и пыхтя, как табун сердитых ежей.

Кресс не остановился. Он продолжал идти, пока я не преградила ему дорогу. Тогда инквизитор смерил меня непроницаемым взглядом и попытался обойти. Ведьма может остановить человека, если под рукой найдется подходящая травка. Напитай магией репей да брось на чужую штанину. Вцепится в землю, не выпустит. В крайнем случае дочь Истле могла прибегнуть к проклятиям. На инквизитора, пожалуй, ушел бы целый резерв, а эти товарищи редко ходят на ведьм в одиночку. И все же Кресса я смогла бы остановить, останься во мне хоть какая-то сила.

Ее не было. Я повисла на инквизиторе, но его это не смутило. Он продолжил путь с болтающейся на шее ведьмой, разве что шаг делал меньше, чтобы не пинать меня при ходьбе.

— Эй! — возмутилась я. — Да как ты смеешь? Я запрещаю тебе идти к дракону, не видно что ли?

Кресс совершенно неприлично улыбнулся. Смертнику не полагается веселиться, пока ему спасают жизнь. Так нельзя. Идущий на смерть воин бывает сосредоточен, серьезен, может даже грустен или угрюм. Но кто же веселится перед лицом гибели?

— Не видно, — произнес Кресс. — И даже не чувствуется.

И он продолжил шагать. Я с чувством безысходности болталась у него на шее. Мы поднялись еще метров на сто вверх. Кресс даже не покраснел от напряжения, его дыхание оставалось ровным и безмятежным. А вот я пыхтела под тяжестью собственного тела. Руки никак не желали слушаться.