Кто будет справляться с сенокосом?
Кто станет хлеб убирать, если мужики уйдут на войну?
Вопросов было много, ответов не имелось.
Уже на небе звездочки высыпали, когда старшему брату Саньки Петру принесли повестку о явке на сборный пункт. Завтра, двадцать третьего июня, он там быть уже должен.
Я даже удивился — быстро заработала машина мобилизации!
После получения повестки тут же в избе собралась вся семья Саньки, было много разговоров, о том, что делать, как дальше жить, как распределить обязанности в семье, как убрать урожай, как заготовить дрова на зиму…
Раньше всех из-за стола встал сам Петр. Он вышел за ограду и долго, молча стоял на пригорке возле избы, потом спустился к речке, набрал в ладони воды, с какой-то жадностью стал пить эту серебристую прохладную влагу. Пил и словно не мог напиться.
Петр задумчиво смотрел на спокойно текущую речушку, разделявшую Пугач на две части. О чем думал он, призванный сейчас на войну? Скорее всего, как расстаться с тем, что было его смыслом жизни — с семьей, с детьми, с родителями, с женой, с домом, с пашнями, лугами, речкой, лесом, а самое главное — вернется ли он живым домой?
Затем брат Саньки подошел к старой березе, которая каждую весну, уже не один десяток лет, поила всю семью своим сладковатым соком, обнял ее, прильнул щекой к шершавой коре, точно прощаясь…
После этого Петр выкатил из ограды телегу, по-хозяйски смазал оси колесной мазью.
Ранним утром вся семья Саньки была уже на ногах. Коротко позавтракали, брат попрощался с детьми и матерью, запряг лошадь в телегу и мы двинулись в путь.
Провожали брата на войну отец и я. Утренняя прохлада отгоняла сон. Еще не созревшие поля колыхались под июньским теплым ветерком. Луга разноцветьем ласкали взор, дышали дурманящими запахами трав, привлекали трудяг пчел для сбора нектара. Все дышало тишиной, покоем, миром…
А тут — война.
Глава 20 Осень сорок первого в Кирове
До самого Слободского мы ехали молча. Что, говорить-то, так всё понятно…
У сборного пункта — толпа.
В ней — молодые и старые, мужчины и женщины, подростки и малые дети, и, конечно, призванные на войну.
Люди перемешаны с телегами, тарантасами, лошадьми…
Кто-то во всей этой неразберихе поет песни и частушки, кто-то играет на гармошке, кто-то пляшет, поднимая клубы пыли…
Кто-то громко плачет и даже воет от горя, старушки благословляют своих сыновей и внуков иконами…
У стариков соленые слезы текут по седым бородам.
Весь этот крик, шум, гармонные мелодии, пение песен, ржание лошадей, скрип колес сливаются в широкий спектр звуков и он висит в воздухе тревожным набатом, приближением чего-то грозного, страшного, неисправимой бедой, потерей спокойствия и благополучия.