V

Новосибирск, 2349 год.

На веранде расположились трое — Иннокентий Ферапонтович, Георг Никодимович и Офелия Робертовна. Мэр сидел в инвалидном кресле. Колени ему давно починили, но он предпочитал «не беспокоить раны, давая ногам как следует восстановиться».

Драматурга тоже подлатали. Нижнюю часть лица по его просьбе переделали, заменив лицевой динамик на челюсти, отчего при разговоре у него открывался и закрывался рот, как у настоящего человека. Благодаря этому, Пяткин добавил ещё один штрих к и без того экстравагантному образу: начал курить трубку. Он набивал её смесью сушёных трав с ароматными листьями, попыхивая душистым дымком без вреда для себя или окружающих. Смотрелось солидно, хоть Офелия Робертовна и периодически поругивалась, что Георг Никодимович «совсем не бережёт здоровья, идя на поводу у вредной привычки».

Подъехал лимузин. Кузьма распахнул дверь перед незнакомым роботом-помощником. Тот проследовал к мэру, едва заметно поклонился и заговорил:

— Милостивые господа! Меня зовут брат Серапион. В связи с трагической кончиной Онуфрия я, следуя его наказу, вынужден был возглавить нашу общину, став настоятелем Вознесенского. Мне сообщили, что вы хотели бы передать нам некую реликвию, и вот я перед вами.

Кузьма быстро метнулся в дом и мгновенно выскочил наружу с продолговатым ящиком, обитым красным бархатом. Серапион с трепетом приподнял крышку, затем ахнул: внутри, на шёлковой подкладке, лежал топор с надписью: «За брата Давида!». Лезвие скалилось несколькими выщерблинами, явно полученными в бою.

— Пресвятой вознёсшийся на Марс Человек разумный! — выдохнул робот. — Тот самый топор! Мы поместим его на самое видное место в храме! В память о павшем брате! Как мне вас отблагодарить, друзья?

— Полноте, — Иннокентий Ферапонтович покачал головой, — никакой благодарности не нужно. Мы лишь отдали дань боевому товарищу, бесстрашно сражавшемуся бок о бок с нами. Из трёх храбрецов только ему выпало пасть на поле боя. Так пусть же память о славном Онуфрии сохранится на века!

Серапион попрощался, и лимузин повёз его обратно.

— Кстати, — драматург выпустил облачко дыма, — как вы, уважаемый мэр, смотрите на то, чтобы экранизировать наш геройский подвиг? История просится на большой экран, не будь я Георг Пяткин!

VI

Рязань, 2349 год.

Уныние овладело не только Марусей. Оно навалилось и на Толика. Всё, что он делал, отправилось коту под хвост после акта гуманизма, проявленного Павловым. Умом учёный понимал, что поступить иначе означало увеличить количество жертв с обеих сторон, но что-то в глубине души протестовало, осознавая последствия для научной деятельности. Обнулялись сроки, графики, достижения. Вектор будущего развития упёрся в невидимую стену. Куда двигаться дальше, непонятно. Точнее, в целом, ясно. Только долго и обходными путями.