Неподалеку от ворот, тоже не могучих, стояла небольшая, человек на пятьдесят, группа людей. Тоже массовка? Но, в отличие от нас, люди были разные. Славяне, горцы, выходцы из Азии, мужчины и женщины, молодые и старые, одетые хорошо и одетые ужасно. И другой автобус, возле которого прохаживались совсем другие люди. Полиция. Шлемы и бронежилеты, крепкие ботинки и большие дубинки. Полицейских было вчетверо меньше, чем гражданских, но случись что, я бы поставил на полицию триста рублей и сухой паёк в придачу. Видно было — знают, умеют, могут и хотят.

Невзрачный мужичок распахнул ворота, и мы въехали внутрь.

— Выходим, выходим! Через заднюю дверь!

Через заднюю — потому что на заднем сидении автобуса были сложены плакаты на палочках и флаги-триколоры. И палочки хлипкие, и древки. Символ демонстрации — дунь, и переломится.

Мне достался плакат «Не продамся за Хамон!»

Легонький плакат, непрочный. На одно представление.

На полигоне, то ли поджидая нас, то ли для порядка, стояли сторожа. Шесть душ. Синие фуражки с красными околышами, синие гимнастерки, синие шаровары с лампасами. И у каждого нагайка. Но все пешие, ни одной лошади. Для кого нагайки? Странные в Москве сторожа.

Нас подвели к продуктам, уложенным на землю с любовью и умением. Ящики с яблоками, ящики с бананами, ящики с сыром, ящики с бутылками. Поглядеть, так еды здесь видимо-невидимо. А посчитать на пальцах — тонны полторы, не больше. Не то, чтобы полторы тонны мало, нет. Но обыкновенно сообщают об уничтожении сотен и сотен тонн контрабандной еды.

Рядом с беззащитными продуктами стоял аппарат на треноге. Маленький аппарат, посмотреть, так игрушечный. Для киносъемки, вернее, видеосъемки, плёнкой тут не пользуются. А рядом с аппаратом стоял оператор. Чуть дальше приготовился к работе бульдозер.

— Плюйте и пинайте, — скомандовала девушка. — Это яд, которым хотят отравить вас и ваши семьи.

Мы стали плевать на землю и пинать ящики. Кто-то перестарался, ушиб ногу и запрыгал на здоровой.

— Мы тут не комедию снимаем, а народный гнев. Дайте мне гнев!

Мы старались. Получалось, прямо скажем, неважно. Будь мы сытыми… Да только сытые на такую работёнку не согласятся. А несытые в дороге проголодались.

— Это яд, отрава, плесень! — подбадривала нас девушка, но тщетно — с каждой минутой голод становился сильнее, а воображаемые яды слабее.

— Ладно, хватит, — сдалась она. — Теперь встаньте вот сюда, и, когда бульдозер будет давить продукты, радуйтесь и размахивайте флагами и плакатами.

— Чему радоваться-то? — спросил один из тех, кого я пометил вопросительным знаком. Первый Под Вопросом. — Положим, я третий месяц без работы, жена дома с ребёнком годовалым, в холодильнике шаром покати, где посыл к радости?