Но пока с контактами было худо. Их, контакты, лучше всего заводить в профессиональной среде — на заводе, в мастерской, в университете. Это мне не подходило. Второе — в разрешённых общественных организациях, годятся и кружки нумизматов, и любительские театры, и клубы поклонников персидских кошек. Уже теплее. Но больше всего доверия к тому, с кем делил опасность и невзгоды. Казацкая нагайка или полицейская дубинка обнажают суть людей не хуже ментального рентгена.

Организованные выступления против режима были, да всё не те. Организовывал их сам режим, частью показать, что блага атлантической демократии распространяются и на Москву, а частью показать, что благами этими пользоваться нужно только с позволения начальства. Велит начальство идти на митинг в поддержку Ивана Петровича Сидорова, кандидата в депутаты городского совета, нужно идти. Чего ж не пойти: и автобус подадут, если далеко, и рабочие часы в табель запишут. Придёшь, выпьешь граммов сто или двести, побалагуришь, и домой. Счастье!

Я ждал других выступлений. Должны быть и другие. Терпение.

Еще я изучал территорию. Проходные дворы, закоулки, дома. Вдруг и пригодится? Старые, вековые дома безжалостно ломали, хотя стоять бы им и стоять. Строили новые, в расчете на большой барыш. А бывало — начнут ломать дом, да и бросят. Деньги кончились. Кризис. В дом порой заходили бродяги, были дома и со зловещей репутацией, в которых находили то три трупа, то пять. Случай о доме с пятнадцатью трупами, московский рекорд нового столетия, смаковала городская пресса. Приплетали то инопланетян, то зондеркоманду, очищающую Москву от бродяг, то бывшего хозяина дома, князя Пригодина, похороненного в домовой церкви двести лет назад и восставшего из гроба, чтобы мстить за поругание жилища, то радиоактивную бомбу, подложенную террористами ещё в одна тысяча девятьсот девяносто девятом году. Последний слух был всех злее: упоминание ядерных террористов кого-то не на шутку рассердило, редактора газеты избили в подъезде дома проживания, а саму газету заставили опубликовать опровержение с извинениями.

Наиболее убедительным казалось сообщение, в котором утверждалось: виной всему была стеклоочистительная жидкость в бутылках с этикетками латиницей. Ящик таких бутылок бродяги откуда-то и украли. Бродяг в доме обитало немало, но жидкости хватило на всех. Пролежали трупы две недели. Если в дом кто и заходил, то такие же бродяги, которые властям не сообщали. Когда же дом стали осматривать очередные инвесторы, шило из мешка и вылезло.

Я не поленился, заглянул в дом, обнесённый бетонным забором, но забором проникаемым — между плитами щели то в двадцать сантиметров, то в сорок, то в шестьдесят. Двери в дом заколочены, и видно — заколочены недавно. Но есть окна, разбитые высокодуховными людьми (власти постоянно твердят о высокой духовности, которая, словно квашня, так и прёт из населения). Торчащие осколки, правда, делают проникновение внутрь небезопасным для обывателя, но я справился.