дверь. В комнате ароматно пахло мятным чаем. На низком столике около камина дымились две кружки. Патрик сидел в кресле напротив огня в сухой и расстегнутой на несколько верхних пуговиц рубашке. При моем появлении он поднял голову, и взгляд его скользнул по мне, укутанной в его халат, по мокрым волосам, по босым ступням, выглядывавшим из-под подола. Что-то изменилось в его лице — напряжение чуть отпустило, уступив место чему-то более теплому, почти домашнему. — Иди сюда. — Он кивком показал на второе кресло, стоявшее напротив, совсем близко к огню. — Чай горячий, я положил мед и имбирь — простуду отшибает на раз. Я послушно подошла и села, поджав под себя ноги и укутавшись в халат плотнее. Кружка обожгла ладони, но это было приятно. Я сделала глоток — обжигающе-сладкий, с пряной горчинкой. Некоторое время мы сидели молча, слушая потрескивание иллюзорного заклинания в камине. За окном все еще бушевала гроза, но здесь, в этом номере, было уютно и безопасно. Как в маленьком мире, отделенном от всех бед. И только сердце мое колотилось где-то в горле, потому что я слишком остро чувствовала его присутствие — совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. И боялась поймать его взгляд, боялась увидеть в нем то, что заставит меня окончательно потерять голову. — Катрина. — Патрик первым нарушил затянувшуюся паузу. Его голос был непривычно мягко. — Ты дрожишь. Холодно? — Да, — солгала я. — Еще не совсем согрелась. Патрик не поверил. Я услышала, как скрипнуло кресло — он поднялся. Шаг, другой, и его тень накрыла меня. А затем Патрик вдруг опустился на колени рядом, и его теплая ладонь легла поверх моей, все еще сжимающей кружку. — Посмотри на меня, — почти беззвучно попросил он. Я без особого желания послушалась. — Я действительно никто для тебя? — спросил он едва слышно. — Повтори, если это правда. И я больше никогда не позволю себе лишнего в твой адрес. Клянусь! В горле пересохло, несмотря на только что выпитый чай. Я смотрела в его глаза — наполненные синим тревожным пламенем, в которых отражались алые всполохи огня — и понимала, что если сейчас скажу «да», то между нами действительно все закончится. Он отступит. Станет вежливым, корректным и чужим. Наверное, это будет правильно. Для него и, в первую очередь, для меня. Но почему же тогда в сердце вонзается острая игла боли от одной только мысли об этом? — Патрик… — начала я и запнулась. Поспешно затараторила после короткой паузы, боясь, что в любую секунду я пожалею о своей откровенности: — Пожалуйста, не обижайся. Я