— Ишь, как его понесло, забористый самогончик, — усмехнулся Александров, разливая свое мутное пойло.
— Владимир Валентинович, для вас это последняя, — предупредил тестя тоном, не терпящим возражения.
— Как скажешь, сынок, я ведь тебе как папа. А почему ты меня папой не называешь? — икнув, заплетающимся языком спросил профессор.
— Папой пусть вас невестка называет, если она у вас есть. Вы мне тесть, и я вас уважаю. Но отец у меня один, и он остался в другой Вселенной, так что вопрос закрыт, — я опрокинул ядреную жидкость в горло и закусил мясом.
— Завтра утром мы с Тиландером отплываем. Сед останется с вами, вернусь ранней весной с новой партией переселенцев. Вы, Владимир Валентинович, остаетесь за старшего, все мои люди будут вас слушаться беспрекословно. С вами останется Санчо, прислушивайтесь к его мнению, у него сильно развито шестое чувство. А сейчас нам всем пора спать, утро предстоит напряженное.
Мне ответил только храп: Санчо, Тиландер и Александров уже спали, соревнуясь кто сильнее захрапит.
Утром, пришлось будить нерадивых собутыльников не желавших просыпаться. Первым оклемался американец, выслушав указания насчет отъезда, просветлел лицом. Александров наоборот был мрачен, пытался отговорить меня от поездки, мотивируя тем, что мое присутствие в Макселе стимулирует работу. Сед тоже хотела плыть, но под грозным взглядом осеклась. Прижавшись ко мне всем телом, горячо шептала на ухо, чтобы возвращался быстрее. Труднее всегооказалось успокоить Санчо: гигант в ярости отшвырнул проходившего мимо рабочего. Хорошо, обошлось без травм, но возле меня и неандертальца образовалось безлюдное пространство. Видевшие судьбу случайного прохожего, все отошли от греха подальше.
Чтобы успокоить Санчо, пришлось установить телепатическую связь: превозмогая боль, мысленно нарисовал разрушенный и разграбленный в мое отсутствие Максель. И самое главное — окровавленный труп Сед, лежащий прямо у горящих хижин.
— Га (я должен защищать ее, она в опасности)?
— Ха (ее и наше поселение), — отключившись из телепатического сеанса, почувствовал, как подкашиваются ноги и в виски словно Рам молотом бьет.
— Ха, Гаа (я защищу ее. Кто защитит тебя без меня)? — Санчо смотрел в упор, пронизывая меня взглядом глубоких бездонных карих глаз.
— Ха, Бер (все хорошо, со мной будет Бер).
Санчо грустно вздохнул, все эти дни он с увлечением работал, ворочая огромные камни. Порой работа останавливалась, ошеломленные люди смотрели, как неандерталец поднимает валун неподъемный даже для троих или четверых. Санчо, чувствуя внимание, дурачился, демонстрируя силу. Его подвиги не оставались незамеченными женской половиной временного лагеря: то одна, то другая женщина приглашала Санчо «на чашечку чая». Неандерталец возвращался утром и засыпал у входа в мою хижину порой даже не прикрывшись нормально. Каждое утро я начинал с ругани и гнал его мыться, но практически каждую ночь история с любвеобильным неандертальцем повторялась. Порой он мне напоминал колхозного быка-осеменителя, что с определенной целью держали в хозяйствах. Не удивлюсь, если через девять месяцев половина новорождённых окажется полукровками.