— Это… это бесчеловечно!

— И вы опять ошибаетесь. Мы огромными усилиями создали условия, позволяющие всем этим голодранцам и дармоедам в нынешнюю… в грядущую засуху не помереть. Но выжившие должны будут понять: их страна спасает в последний раз. Потому что спасти их сейчас удается лишь потому, что была война и армия, по окончании войны, под руководством офицеров и генералов сделала то, что мужики сами были обязаны сделать. Но теперь армия эта большей частью демобилизована и за мужиков уже трудиться некому. Мы этим людям даем еще один шанс начать жить хорошо, но шанс этот — последний. Скажу уже совсем просто: чтобы эта рвань не сдохла в нынешнем году с голода, вся страна почти три года жила впроголодь. Но больше мы тех, кто работает на благо России, голодом морить не станем. По одной простой причине не станем: врагов у России много, британцы с французами уже зубы точат на наши земли — и чтобы эти зубы им обломать, нам нужны рабочие — сытые, умелые и довольные жизнью рабочие, могучая армия — тоже сытая и умелая. А те, кто объедает рабочих и солдат, нам не нужны, нам нужны те, кто солдат и рабочих кормит. Это-то, надеюсь, понятно?

— Да.

— Вот и отлично, идите работать. А если у вас еще какие-то новые прогрессивные идеи возникнут, вы скачала с ними к Еле подойдите, а лучше ко мне: Еля тоже про мужиков не очень понимает…

Из разговора с Наталией Сталин сделал совсем не те выводы, которые ожидала его собеседница, но все же то, что поручено, он принялся выполнять со всем усердием: все же до него дошло, что сейчас руководство страны на самом деле именно людей от смерти спасает. Потому что уже в начале апреля стало ясно абсолютно всем: урожая сколь-нибудь приличного ожидать не приходится. Даже в Москве температура ночью не опускалась ниже шестнадцати градусов, а в том же Саратове, например, ночью температура была в районе двадцати, а днем и до двадцати шести поднималась. И при этом на небе даже маленьких облачков видно не было…

На юге России погода точно ничего хорошего не обещала, а севернее все же картина была не настолько грустной. Уже в Тульской и Нижегородской губерниях все же народ, скорее всего, мог бы до следующего года как-то прокормиться, а еще севернее погода была для сельского хозяйства и вовсе замечательная. Скорее все же терпимая, однако поднятые на уши агрономы из сельхозинститутов рассчитывали и кое-что на стол «пострадавшим губерниям» подкинуть. Особено много рассчитывали подкинуть из губерний Смоленской, Тверской, Псковской и Могилевской: там огромные площади были просто засажены картошкой. То есть картошки много где насажать успели, но в этих четырех губерниях ее было особенно много — и, что было не менее важно — крестьяне там (под руководством этих самых агрономов) за картофельными полями усиленно ухаживали. За очень неплохо удобренными полями: хотя с минеральными удобрениями в стране и было крайне неважно, тем не менее удалось закупить в Германии довольно приличные объемы калийной соли, а так же завезти в поля и торфа вышло очень прилично. Торф, конечно, удобрение довольно сомнительное, но именно под картошку он очень неплох (особенно, если в него еще и извести добавить или доломита): земля становится более рыхлой и картошке проще расти становится. Но как оно будет на самом деле, никто пока не знал.