Большевики, озаботившись коллективизацией, послали в деревню, как гласили официальные документы, двадцать пять тысяч рабочих для того, чтобы «революционный класс» пролетариев объяснил «дремучему крестьянству», как правильно хозяйствовать на селе. Вот только настоящие рабочие (то есть умеющие что-то делать руками) в деревню не поехали, «руководить колхозами» отправились большей частью городские люмпены, на заводах периодически подрабатывающие на поденных работах и знающих основную заповедь товарища Ленина «отнять и поделить». Но гораздо хуже было то, что о работе в деревне они вообще ничего не знали, так что в основном их деятельность свелась к «раскулачивания» — а в кулаки они записывали всех, кто как-то умудрялся не погрязнуть в беспросветной нищете. А вот настоящие кулаки как-то в большинстве своем проскользнули у этих «гегемонов» между пальцами и впоследствии сумели много гадостей в стране натворить. Впрочем, и сами «гегемоны» гадостей натворили не меньше, оставив страну буквально без хлеба благодаря своей неуемной (и абсолютно неумелой) деятельности.
Поэтому в школах Еля обучала детей из деревень, взяв парней в возрасте лет так от четырнадцати и старше — и им в первую очередь давали знания именно по части сельского хозяйства (для чего привлекались преподаватели и студенты сельхозакадемии). А во вторую очередь Еля им рассказывала о «прелестях механизации сельского хозяйства» и очень подробно объясняла, почему крестьянин-единоличник никогда таких прелестей вкусить не сможет. На примерах объясняла, каждое лето учеников вывоза в государственные хозяйства, где они постигали в том числе и великое искусство управления передовой сельхозтехникой и способам ее быстрого ремонта при поломках. А вот вопросы идеологии в школах как-то опускались — и Еля обсуждала эти самые идеологические вопросы как раз «в зданиях иного назначения» С совершенно другими людьми.
Которых она специально собрала буквально со всей страны, а кое-кто вообще из-за границы приехал. И с ними идеологические вопросы именно обсуждались, правда периодически эти обсуждения прерывались охранниками, которых сюда направил генерал Татищев. Но несмотря на некоторые разногласия, чаще всего у нее удавалось найти общий язык с оппонентами и даже приходить ко взаимоприемлемым решениям.
А когда вопрос о запуске программы борьбы с голодом был решен, Еля приехала в поселок, собрала слушателей и задала один-единственный вопрос:
— Итак, господа товарищи, у нас начинается вероятно сильнейшая засуха на последнюю сотню лет, грядет жуткий неурожай. По предварительным подсчетам, если не предпринять экстраординарных мер, то под угрозой голода окажется порядка пятидесяти миллионов человек, ну, плюс-минус миллионов десять, и лично я опасаюсь, что получится именно плюс. Способы предотвращения голода мы разработали, и даже создали необходимые запасы продовольствия — но у нас есть серьезные опасения того, что изрядная часть дремучего невежественного крестьянства по дурости своей нашу работу постарается сорвать. Как я уже говорила, у нас нет понимания того, как объяснить этим идиотам, что руководство страны все же старается им помочь — а вот вы… по крайней мере некоторые из вас, это понимают и могут нужную России работу исполнить. И вопрос лишь в том, готов ли кто-то из вас, несмотря на определенные идеологические разногласия, все же отбросить личные амбиции и потрудиться для спасения миллионов простых людей? Да, невежественных и глупых, но если получится сохранить им жизнь, то их хотя бы чисто теоретически можно будет потом обучить и ума хоть немного вложить…