Агескел сосредоточился, уходя в транс плавно и быстро, без специальных упражнений и прочей траты времени.

Транс был для него таким же естественным состоянием сознания, как привычные другим сон или бодрствование.

Да и задача стояла простая: очувствовать указанные фигуры, сжиться с ними на один долгий болезненный миг и… оборвать нить связи вместе с нитью реальной.

Реальность, скованная психической программой, сама уничтожит жертву. Найдёт выход энергии завершения.

Анескел твёрдо знал, что психическое «решение» реальности всегда предшествует физическому.

В этом не было никакой особенной тайны.

Просто человека не учат распознавать собственные желания и концентрировать их, выделяя из общего хаоса чувств, мыслей и скрытого.

Привычная жизненная мешанина питается людьми: энергией их чувств и мыслей. Она заставляет нас биться в паутине реальности оттого, что мы не знаем, чего хотим.

А сильная тренированная воля может творить в этой мутной воде слишком многое, чтобы её обладатели не возомнили себя всесильными, будучи всего лишь осознающими.

Ведь играть с реальностью гораздо легче, чем ломать, например, психику себе же подобных…

Но Агескел ломать научился даже раньше, чем играть с паутиной. Игра же давалась ему тем более легко. Особенно, если в физической реальности в то же время создавался режим благоприятствования решению, программируемому его психикой: слабых подкупали, а сильных устраняли.

Ну, а о судьбе решившихся противостоять, Агескел Эйвори, обычно, не думал. Проигравшие просто попадут под инерционный полевой откат. Что поделаешь. Грата. Свобода противопоставления воли судьбе.

Агескел Эйвори открыл глаза и уставился в тёмный колодец потолка: комната для медитаций по традиции сужалась кверху.

Решение было давно выношено и закреплено в чувственных образах, а потому концентрация отняла у него минут 5–10, не более.

Он давно планировал расправиться с полукровкой-регентом, раздражающим его просто самим своим существованием.

Расправился бы и с Локьё, но тот был гораздо более массивной фигурой, так плотно увязанной в переплетении линий, что игра с ним потребовала бы «жизненного» риска. Риска завязанного на всей энергии жизни играющего, слишком болезненная и опасная.

Ведь прежде, чем влиять на реальность, идея перемен должна быть нарисована, очувствованна и принята подсознанием человека, как инструментом. Только тогда идея прямо из подсознания соскальзывает в паутину, преображая мир так, как желает подсознание. И подсознание отдаст столько энергии игрока, сколько возьмёт в себя новая, изменённая жизнь. Сознание же ловит только отклик — и… всё кончено.