— Семёныч?
Голос прозвучал глухо, будто Костя крикнул в подушку. Мир всё ещё был выключен: ни трассы, ни собак. Только его собственное дыхание, и пар изо рта висел в воздухе дольше, чем должен.
— Костя…
Справа. За воротами, у берёз, там, где забор уходил к оврагу.
Тёмная фигура сидела на земле, привалившись спиной к бетонным плитам. Ватник. Ушанка с одним опущенным ухом. Голова свесилась на грудь — так сидят пьяные на лавке у подъезда или старики, которым стало плохо в автобусе.
— Семёныч! — Костя рванул к нему, и уже на бегу, где-то на краю головы, тихий голос сказал: ворота. Ты за воротами. Пункт 1, пункт 2, пункт 5 — ты нарушаешь их все разом, дебил.
Он не остановился.
Под ногами хрустела подмёрзшая трава. Фигура не шевелилась. Костя упал рядом на колени, схватил деда за плечо — и плечо оказалось мягким. Слишком мягким, как мешок с мокрым тряпьём.
— Семёныч, вставайте, я скорую…
Голова поднялась.
Сначала Костя увидел ушанку. Потом под ней — лицо. Лицо Семёныча, его борозды, его водянистые глаза. Только всё это было натянуто на что-то другое, как старая куртка на чужие плечи. Кожа съехала набок. Глаза смотрели в разные стороны. А рот растягивался и растягивался — от уха до уха и дальше, пока лицо не треснуло по швам, как тесто.
— Пришё-ё-ёл, — сказало оно голосом Семёныча. — Сыно-о-ок.
Пахло сырой землёй. И яблоками.
Костя закричал. Он не помнил, когда в последний раз кричал, — наверное, в детстве, — и оказалось, что крик выходит сам, тонкий, позорный. Он дёрнулся назад и упал на спину. Тварь поднималась. Ватник сползал с неё, как кожура, а под ним было что-то длинное, серое, с суставами, которые гнулись не в ту сторону. И всё это было ростом с забор.
Он закрыл лицо рукой.
Удар пришёлся в левую ладонь. Не боль даже — сначала жар, будто схватился за спираль обогревателя. Три горячие полосы через всю ладонь. Потом что-то сомкнулось на лодыжке и потащило. Вниз. По мёрзлой траве, по гравию, по склону оврага — туда, где днём был сухой овраг, а сейчас внизу, в темноте, шумела вода.
Он цеплялся за траву. Трава рвалась. Цеплялся за корни берёз. Корни выскальзывали.
Последнее, что он увидел, — лампочку над воротами, далеко наверху. Маленькую, жёлтую, как свеча.
А потом пошёл снег. Первый в этом году. Мама говорила, в пятницу обещали.
Не угадали на день.
Нашла его бабка с тележкой.
Та самая, из 106-го. Она ехала первым автобусом, в начале седьмого, на кладбище к мужу, как каждое воскресенье. В субботу она туда не ездила никогда. «В родительскую нельзя, — объясняла она потом медсестре. — Все свои приходят. Мешать не надо».