Он прошёл в большую комнату. Ковёр на стене — тот самый, красный, с узором, по которому он в детстве водил пальцем перед сном, придумывая дороги и города. Сервант с хрусталём: салатницы, рюмки, ваза-ладья, которые доставали раз в год. Сегодня их уже достали — они стояли на подоконнике, вымытые, и сияли так, что было больно смотреть. Телевизор в углу работал без звука, там кто-то пел в блёстках.
Стол-книжку уже разложили во всю длину. Одним концом он упирался в диван, другим — почти в дверь. Скатерть белая, праздничная, с жёлтым пятном от прошлогоднего вина, которое мама собиралась закрыть салатницей.
На кухне, у батареи, на полу стояло блюдце с молоком.
— Мам, а это что?
— А, это… — Мама махнула рукой. — Бабушка всегда ставила. На праздник. Чтоб в доме хорошо было.
— У нас же нет кота.
— Так это не коту. — Мама сказала это так просто, будто речь шла о том, что соль кладут в суп. — Так положено. Иди руки мой.
Костя посмотрел на блюдце. Не в кружке. В блюдце.
Он пошёл мыть руки.
Следующие пять часов он резал.
Мама выдала ему доску, нож и кастрюлю варёных овощей и поставила задачу, как генерал: оливье. Кубиками. Мелко. Ровно.
— Мельче, — говорила она, заглядывая через плечо. — Это не оливье, это рагу.
— Мам, это и так мелко.
— У Иры кубики как горошек. Хочешь, чтоб она опять сказала, что у меня салаты «по-деревенски»?
Костя резал мельче.
Потом была шуба. Селёдку надо было почистить от костей, и мама показала ему как: вдоль хребта, двумя пальцами. Сказала, что так её научила бабушка, а бабушку — её мать, и все они чистили селёдку одинаково. Костя чистил, руки пахли селёдкой, и шрам на ладони щипало от соли.
Потом мимоза. Потом нарезка — колбаса двух видов, сыр, кружочки огурца для красоты. Потом мама полезла на антресоли за банками: огурцы, помидоры, лечо, грибы, которые дядя Серёжа собирал в сентябре. Банки пыльные, на крышках бумажки маминым почерком: «Огурцы 2025», «Грибы Серёжины».
Холодец стоял на балконе с вечера. Костя занёс его — тяжёлый лоток под фольгой. Мама сняла фольгу и посмотрела на холодец так, как смотрят на ребёнка, который хорошо учится.
— Застыл, — сказала она. — Слава богу.
К двум часам стол был готов. Костя отступил к двери, посмотрел на него, и что-то у него внутри сжалось.
Это был не стол. Это была карта мира. Оливье в хрустальной ладье. Шуба — фиолетовая, гладкая, с майонезной сеткой сверху. Мимоза. Холодец, нарезанный квадратами, с горчицей и хреном в розетках. Соленья на трёх тарелках. Нарезка, разложенная веером. Картошка в кастрюле под полотенцем, чтоб не остыла. Курица, которая ещё доходила в духовке и пахла на весь подъезд. Посередине — водка, «Изабелла» для женщин, шампанское и трёхлитровая банка вишнёвого компота. И хлеб — чёрный и белый, двумя стопками.