Он сбавил скорость и посмотрел в зеркало. Позади только тьма, впереди – пара болезненно ярких красных огней. Бьёрн свернул на обочину, остановился за стоящим автомобилем и вышел из машины. Где-то в лесу глухо и меланхолично голосила птица. Руар Мидтстюэн сидел на корточках рядом с кюветом в свете передних фар своей машины.
– Ты приехал, – сказал Руар Мидтстюэн.
Бьёрн взялся за ремень и подтянул брюки. Это он начал делать совсем недавно и не знал, откуда взялось это движение. Хотя нет, знал. Его отец в качестве вступления к разговору всегда подтягивал штаны в преддверии того весомого, что ему предстояло сказать, выразить или сделать. Бьёрн становился похожим на своего отца. Только вот весомые слова ему редко доводилось произносить.
– Значит, все произошло здесь, – сказал Бьёрн.
Руар кивнул, глядя на букет цветов, который он положил на асфальт.
– Она приехала сюда с друзьями полазать по горам. По дороге домой остановилась здесь, чтобы пописать в лесу. А остальные уехали вперед. Они считают, все случилось, когда она выбежала из леса и стала садиться на велосипед. Она торопилась, чтобы догнать друзей. Она была такой живой девочкой, понимаешь… – Ему приходилось напрягаться, чтобы контролировать свой голос. – И она выехала прямо на дорогу, не удержала равновесия и… – Руар взглядом показал, откуда ехал автомобиль. – Следов торможения не осталось. Никто не помнит, как выглядела машина, хотя она сразу после происшествия должна была проехать мимо остальных. Но они обсуждали маршруты восхождений и говорят, что мимо них проехало несколько автомобилей, они ведь довольно далеко уехали по направлению к Клеметсруду, прежде чем подумали, что Фиа уже давно должна была догнать их и что с ней что-то случилось.
Бьёрн кивнул, прочистил горло. Ему хотелось сбросить груз с плеч. Но Руар не дал ему ничего сказать:
– Мне не разрешили участвовать в расследовании, Бьёрн. Потому что я отец, так они сказали. Вместо этого в группу включили новичков. И когда до них наконец дошло, что это дело не пара пустяков, что водитель не пришел добровольно в полицию и никак себя не выдал, было уже поздно пускать в бой тяжелую артиллерию. Следы остыли, воспоминания стерлись.
– Руар…
– Скверная работа полиции, Бьёрн. Вот так вот. Мы всю жизнь отдаем службе, отдаем все, что у нас есть, а потом, когда мы теряем самое дорогое, что мы получаем в ответ? Ничего. Это предательство, Бьёрн.
Бьёрн смотрел на челюсти коллеги, которые двигались по эллипсоидной орбите, смотрел на то, как напрягается и расслабляется челюстная мускулатура, напрягается и расслабляется, и думал, что его жвачка уже потеряла всякий вкус.