— Заходи. Похлёбка стынет.
В избе пахло варёным мясом и древесным дымом. Я попробовал ложку. Горячее пошло в желудок тяжёлым сытным грузом.
— А на развод Горан своих под наседку подложит, как клеть поставишь, — добавил дед, не торопясь. — Тогда и цыплят дадут.
Он отставил миску, вытер губы краем рукава.
— Курятник доделал, камень в лесу нашё, — сказал дед, отставив миску. — Горан у нас человека по работе мерит, не по жалости, и коли разглядел в тебе толк, теперь будет подкидывать работу. Поживём не на одной крупе теперь хоть.
Дверь отворилась без стука вошел парень лет шестнадцати, с растрёпанной головой и красными щеками. Сын Рата, Михей. Он кивнул мне, перевёл взгляд на деда.
— Батя велел звать, — сказал он, ещё не отдышавшись от бега. — Баня топлена, соседи уже идут. Попаримся.
Дед отставил ложку, медленно вытер ладони и поднялся.
— Идём, — кивнул он, застёгивая верхнюю пуговицу, отказываться от бани нельзя, отмыться давно хочется. Портки захвати и рубашку, которая сохнет на улице, твое грязное завтра постираю.
Мы вышли на улицу, ия свернул к плетню Марты. Она стояла у грядки, вытирала руки о мокрый передник и смотрела на пересохшую землю.
— Не успею до бани десять вёдер натаскать, тётя Марта, — сказал я, остановившись у калитки. — Можно, после парилки прибегу? Слово сдержу.
— Давай, — кивнула она. — Но сегодня обязательно. Самой вёдра не потянуть, спину тянет, а земля сохнет, корни без воды задыхаются.
Михей уже ждал меняу ворот, переминался с ноги на ногу.
— Идёмте, выстынет, — бросил он и пошёл по тропе, не оглядываясь.
Дед шёл рядом, и в движениях его появилась лёгкость. Запах дыма густел с каждым шагом. Бревенчатая баня у оврага, крытая свежей, ещё не потемневшей соломой, уже виднелась в просвете между домами.
Внутри парная встретила нас тяжёлым влажным жаром, от которого кожа сразу налилась кровью. Мы разулись на настиле и быстро разделись. Рат стоял у стенки, тёр плечи жёсткой мочалкой из лыка и осоки, и не отрывал взгляда от печи, сложенной из тёмных, ровно подогнанных плит.
— Мирош, ты эту печь годков пятьдесят назад клал? — спросил он, увидев меня и деда, и провел ладонью по горячей стенке. — С тех пор баню уж дважды перебирали, а ей хоть бы что. Ни трещины, тяга ровная.
Дед прислонился спиной к нагретому дереву прикрыл от удовольствия глаза.
— Плиты заводские, обожжённые, — ответил он негромко. — Я их на глину клал. Мои печи из этих плит долго стоят, добрая работа была.
Я опустился на нижнюю полку и заметил в углу широкое ведро с тёмной маслянистой жижей.
— Что это? — спросил я.