«Комплект обслуживания, базовый. Ветошь, щётка, ёмкость. Закрепить за оператором?»
Я принял внутренним согласием. Предметы дрогнули в гнёздах, поднялись и опустились к моим ногам, на ровный пол Зоны: положить их тут было больше некуда, только свет ниоткуда и пустота под ногами.
Рядом, в полушаге, был второй кожух, такой же, на такой же защёлке. Я поддел и его. Защёлка не подалась, а поверх неё встала строка, ровная, без нажима:
«Доступ ограничен. Требуется допуск: старший техник-ремонтник».
Я разомкнул тот же внутренний контакт, каким входил, и рабочее пространство свернулось — завод исчез, а спина уткнулась в холодный шершавый камень, вставать пока не хотелось. Я остался сидеть.
Солнце перевалило за полдень и грело сбоку, обогревая правую сторону. Трава стояла густая, внизу, ближе к земле мокрая от росы, и я опять поймал себя на мысли о том, что, кажется, никогда в жизни не видел такой зелени или не смотрел на траву так внимательно. Небо наверху было ярко синим, без единой дымки у горизонта, а запах травы, луга, леса, был такой густой, что его именно что хотелось вдыхать полной грудью. Лес вдалеке стоял неровной зубчатой линией, тёмный внизу и светлее к макушкам, макушки слегка колыхались от ветра, и было в их движениях что-то медитативное, что глаз не отвести.
И тут, глядя на эту траву, я поймал себя на том, что с той ночи под чужим небом ни разу не вернулся к вопросу, который тогда отложил. Не вспоминал, не откладывал — вопрос просто ни разу не всплывал, как яма на знакомой дороге, которую перешагиваешь не глядя. Я не спрашивал себя, как вернуться назад. За всё время я не потратил на это ни одной бессонной ночи, хотя на завод, на камни, на дедов амулет уходили часы. Метролог во мне ищет причину такого пробела так, как искал бы причину пропавшего сигнала на исправной линии.
Ответ пришёл по частям. Все эти части уже давно были у меня в руках, да только я не собирал их в единую конструкцию.
Аня. Наши последние четыре года были не отношения, а инерция двух людей, которые слишком устали быть вместе, чтобы продолжать быть вместе, и при этом живут в рутине, слишком привыкли чтобы развестись. Она привычно писала и ругалась, я привычно не отвечал или отмалчивался, и это могло тянуться ещё сколько угодно, если бы не та ночь у стенда.
Я ездил к родителям на могилу раз в несколько лет, хотя дорога занимала не более получаса. Что я делал остальное время? Жил в нелюбимом месте, работал на ненужной работе, прогонял от себя мысли о будущем погрузившись в ночные ремонты…
Я уже не раз уже вспоминал про отца и мать, представлял их у этого очага — как они могли бы жить тут. Но только сейчас, сидя тут, я впервые осознал это не просто как то, что скучаю. Я потерял отца и мать восемь лет назад, и с тех пор был на могиле раз в несколько лет. Тогда всегда находилось чем заняться. А сейчас я радуюсь уже не чужому мне деду и слежу, чтобы амулет не сел ночью. Тревожусь о каждом его кашле раньше, чем он сам его замечает. Если подумать, то это не только забота о чужом старике: часть той любви, что я не успел донести до своих, похоже, пришлась тут как нельзя кстати.