— Через всю улицу, — повторил я. — еще и орала.
— А ты сегодня с Дарином целый день? — спросил он.
— Курятник у Горана, — сказал я. — В обмен на соль. У них там пол гнилой, помёт по стенам и яма с водой под углом. Я целый день в жиже сидел. Думаю, у вас день получше был.
— Брось, Берт, — сказал веснушчатый незлобиво. — Не виноват же, что его Горан позвал.
Берт. Рыжего звали Берт.
Это была чистая правда, и она прозвучала правдой. Берт чуть отпустил плечи. Не улыбнулся, но напряжение в нём опустилось на градус.
— Тебе бы помолчать, Янка, — бросил он, но уже без зубов.
Янка. Веснушчатого звали Янка — тот самый, на кого тело отозвалось само, а имени так и не подсказало.
— Завтра ты в лес что ли пойдёшь? — спросил Янка.
— Да, в лес надо, — кивнул я устало.
— С Грачом?
— С ним. А с кем же еще.
— Осторожней тогда там, — сказал Берт. — Без него не заходи глубоко. Это очень опасно.
— Ладно, — сказал я. — Я, наверное, пойду, а то меня дед ждёт.
— Иди, Ярка, — сказал Янка и протянул руку привычным движением весьма неуклюже. Янка чуть улыбнулся, без обиды, но в глазах что-то мелькнуло.
Я обошёл их по тропе. Никто не подвинулся, меня просто пропустили. За спиной что-то сказал Жур, Берт коротко ответил, я не разобрал слов, только тон.
Я прошел так шагов пятнадцать, не обернулся, и только когда дошёл до угла избы, я вдруг понял, что они меня не видят, выдохнул и почувствовал, как у меня дрожат пальцы. Не от страха. От напряжения, с которым я держал каждое слово на проверке.
В прошлой жизни я знал, как разговаривать с трудными людьми. Например, с недовольным заказчиком, с инспектором, который ищет, к чему придраться, с коллегой, который метит в моё место. Это были взрослые правила, и я их выучил. А здесь неуклюжая мальчишеская стайка, у которой свои законы, и эти законы я когда-то тоже знал, в школе, во дворе, в институтском общежитии. Но забыл. За подростковой агрессией обычно стоит та же зависть, что и у взрослых. Я запомнил три имени. Берт был рыжим парнем, он проверяющий. Жур — тёмный, с камнем. Янка — веснушчатый.
Светловолосого имя так и не прозвучало, и я ушёл, не зная его.
Янка протянул мне руку так, как протягивают своему другу. Своим для него был тот, кто таскал с ним рыбу у Боровиков и бегал от старухи с метлой. Где он теперь, я не знал. Может, его больше не было нигде. Я спал на его лавке, ел его хлеб, и его дед ждал меня вечером с кашей. А мне даже памяти его не досталось, только худое и тощее тело, которое все время хотело есть. Оставалось только не подвести этого добряка, жить так, чтобы ему не было за меня стыдно.