— У Верданы лучку поспрошай заодно, — добавила она, кинув картофелину в ведро. — Поправил бы кто гряды — была б рада. Шьёт справно, а к зиме тебе всё одно к ней идти, за тулупом ли, рукавицами. Так чего тянуть? Иди, и ей помощь к месту будет.
Я кивнул. Вердана шила; к холодам мне понадобится тёплая одежда; её гряды стояли без рук. Обмен складывался сам собой, и начинать его имело смысл сейчас, пока на грядках ещё было что спасать.
Назад я шёл с пучком лука, откусывая понемногу. Луковый дух стоял в носу до самого двора. Небо так и не сдвинулось — всё та же чистая синь без единого облака, — и я поймал себя на том, что иду и просто гляжу вверх, чего за собой давно не помнил.
Лук я бросил на стол и, пока было свободное время, взялся за щёлок. Затея была понятная: на собирающей оптике — что на амулете, что на столбах — садится серая матовая плёнка, жир да копоть, и сухая ветошь её толком не берёт. С водой получше, но нужен слабый щёлок, который сможет растворить мутную плёнку и вернуть глянцевость. Если люди моются, скорее всего лёгкий раствор поможет и копоть с пылью лучше убирать, поэтому надо заняться изготовлением.
Старое ведро я нашёл за поленницей — деревянное, рассохшееся, обруч порыжел, внутри засохла земляная корка. Кто и когда его туда закинул, я не знал, но дно держало, а большего и не требовалось. Я отмыл его тщательно водой, выскоблил щепкой нутро, прошёл ладонью по клёпкам — сбоку сочилась и убегала вода, но до середины держало, может, разбухнет от воды и станет выше держать.
Золу дед держал у печи, в старом чугунке. Серая, лёгкая, она липла к мокрым пальцам и пахла прогорелым деревом.
— Сколько на ведро сыпать? — спросил я.
Дед оторвался от лепёшки, поскрёб щёку, прикидывая.
— Да горсть кинь, на ведро-то хватит. Размешай только хорошенько и в тенёк поставь, чтоб на солнце не грелось да не пылило в него. Постоит дней пять, а лучше все семь, оно и осядет: сверху вода чистая станет, а муть вся на дно ляжет. Ты тогда верхнее сливай помаленьку через тряпицу, осторожно, чтоб со дна не поднять, — а подымешь муть, так уж назад её не загонишь, заново отстаивать.
Я отмерил золу горстью, размешал палкой до ровной серой мути, отнёс ведро под навес, в тень, прикрыл сверху дощечкой от пыли и куриного любопытства.
Когда я вернулся от навеса, дед уже волок к порогу охапку соломы, перехваченную лыком.
— Лежанки нам сменю, — сказал он, сваливая её у двери. — Который день кривишься, как встаёшь, — прелью от старой тянет. Я с амбара свежей взял, перетрясём, спать будем на свежей.