— Попробуй.
— Не зли меня, Лиссандра.
— А ты не пугай.
Я развернул её к себе. Она смотрела прямо. Без страха. Вот за это я её и выбрал. За то, что она смотрела на меня так, будто я не хозяин, а человек. Равный. Опасный. Желанный. Снова пудрит мне мозги и как же делает это красиво. Смотрит так, аж душу выворачивает наизнанку.
— Я не хочу тебя запирать, — сказал я. — Но и отдавать не собираюсь.
— А я не вещь.
— Знаю. Поэтому и не запер.
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я не дал. Поцеловал. Не грубо. Просто достаточно, чтобы она замолчала, и чтобы у меня самого перестали трястись руки.
Она ответила. Сначала сдержанно, потом сильнее, и я почувствовал, как её пальцы сжали мою рубашку.
Вот в чём была беда.
Я мог её удержать. Мог взять. Мог сделать так, чтобы она забыла и про эльфа, и про птицу, и про всё на свете. Но тогда она осталась бы моей, потому что я сильнее. А я хотел, чтобы она осталась моей, потому что выбрала.
Нервно мерила шагами спальню.
От окна до комода семь шагов. От комода до двери ещё пять. От двери до кровати четыре, если не считать ковра, о который я каждый раз цеплялась носком домашней туфли.
Я считала. Сбивалась. Начинала заново. И всё равно не понимала ровным счётом ничего.
Мой муж сегодня сделал две невозможные вещи.
Во-первых, открыто признался в том, что хочет запереть меня, потому что ревнует. И даже не в шутливом тоне.
Во-вторых, указал при этом второй стороне, к которой ревнует, чтобы она об этом знала.
Люди, между нами говоря, так не поступают. Люди либо запирают, либо лгут. Это гораздо удобнее. Проверено. Я сама так жила много лет.
А Конрад Элиас, барон Кесслер, человек с аккуратными пальцами и чернильным пятном у большого, когда работает слишком долго и усердно, взял и сделал наоборот. Он стоял посреди моей спальни, смотрел на меня и сказал:
— Я не буду ничего решать за тебя.
Ха.
Ха-ха.
И ещё раз «ХА!»
Очень мило. Очень благородно. Только вот что мне с этим делать?
Остановилась у зеркала и посмотрела на своё отражение. Растрёпанная, злая, с пятном от грушевого сиропа на манжете, которое даже не заметила, когда успела сделать. И глаза. Слишком блестящие. Слишком живые. Такие глаза бывают у людей, которых только что вытащили из клетки и показали им дверь. А они стоят и не знают, идти ли, потому что клетка была хоть и тесной, но привычной.
— С чего он так себя повёл? — спросила у отражения.
Конечно, оно мне не ответило. Предатель! Могло бы и помочь!
Я снова пошла к окну. За стеклом темнело. Пахло весной и сырой землёй. Где-то в саду скрипело старое дерево. А в доме было тихо так, что я слышала, как в соседней комнате горничная переставляет свечи. Наверняка прислушивается или уже всё знает. Конечно, он же кричал так громко, что, должно быть, слышно было даже на плантации!