— Не буду решать за тебя, — передразнила я шёпотом. — А кто тебя просил? Кто тебя вообще просил быть благородным?
Пальцы сами сжались в кулаки.
Всю мою жизнь за меня решали. Сначала отец. Потом общество. Потом те, кто считал, что имеет право указывать, как мне дышать, как улыбаться, с кем стоять у окна и кому кивать. Я выросла в мире, где женщина — это красивая ваза. Если ваза слишком долго стоит пустой, её переставляют. Если ваза начинает говорить глупости, её выбрасывают. Поэтому я научилась быть той, кем меня хотели видеть.
Сукой.
Да, именно так. В обществе меня считали сукой. Не потому, что я ею родилась. Потому что роль такая. Если ты мила, тебя съедят. Если ты мягка, тебе сядут на шею. Если ты улыбаешься и соглашаешься, то очень скоро обнаружишь, что твои желания, твои платья, твоё время и даже твоё тело принадлежат кому-то другому.
Я видела таких. Их называли «милыми». Их выдавали замуж за стариков, их дочерей продавали за долги, их жизни складывали в чьи-то книги, как строки.
Поэтому я выбрала быть стервой. Язвительной. Холодной. С насмешкой вместо щита. Знала, как поджать губы, чтобы человек понял, что ещё одно слово и к концу недели над ним будет смеяться половина гостиных. Я знала, как бросить взгляд через плечо, чтобы даже самые наглые лорды отступили. Это была не я. Это была броня.
А под бронёй, между нами говоря, было не так уж много. Испуганная девчонка, которая боялась, что однажды отец найдёт ей «подходящую партию» и всё закончится.
И он нашёл.
Помню тот день так, будто он был вчера.
Отец приехал без предупреждения. Я как раз собиралась на прогулку — надела платье цвета мха, высокие сапоги, заколола волосы. И тут в дверях появился он. С письмом в руке. С той самой папкой, которую я ненавидела с детства. В ней лежали бумаги. Всегда бумаги. Всегда чьи-то подписи. Всегда чья-то жизнь, там, между строк.
— Лиссандра, — сказал он, не здороваясь. — Сядь.
И я села, как послушная дочь.
— Герцог Морн овдовел, — сказал он. — Ему нужна жена. Мне нужен внук.
Герцог Морн.
Старик. Вдовец. С подагрой, слышащей погодой лучше, чем мой садовник, и с тремя взрослыми сыновьями, которые были старше меня. Я видела его один раз на приёме. Он смотрел на меня так, будто прикидывал, сколько лет я смогу рожать. А потом сказал отцу: «Хорошая порода. Не то что нынешние».
Я тогда улыбнулась. Светски. Мило. И ушла в сад, где меня вырвало за оранжереей.
Вот тогда я и решила.
Если мой первый раз всё равно будет не моим, если его всё равно отдадут, продадут, подпишут и приложат печать, то я хотела хотя бы выбрать, кому.