— Босс, — продолжил Маллоу, — вы три года строили честный бизнес. Помогали простым людям получить кредиты, которые им отказывали крупные банки. Помогали сиротам, разработали лекарство. Боролись с монополией финансовых воротил из Continental Trust. А теперь они хотят уничтожить все, что вы создали.
Я подошел к окну и выглянул через щель в ставнях.
— Шон, — сказал я, не поворачиваясь от окна, — если мы начнем открытую войну, погибнут десятки людей. Случайные прохожие, полицейские, которые просто выполняют свою работу. Я не хочу их крови на своих руках.
— А кровь наших людей вас не беспокоит? — резко спросил Маллоу. — Как только информация из записной книжки станет публичной, полиция арестует всех, кто с нами связан. Детективов, которые нам помогали, судей, клерков в мэрии. Их всех посадят или убьют.
Он был прав, и это терзало меня больше всего. Моя неосторожность с Фаулером обрекла на гибель десятки невинных людей.
О’Мэлли встал с места:
— Босс, может быть, есть третий путь? Не капитуляция и не открытая война, а что-то другое?
— Какое «что-то другое»? — спросил Розенберг.
— Не знаю пока, — честно признался ирландец. — Но у нас есть связи в Комиссии. Мейер Лански жив, пусть и ранен. Может быть, он поможет?
Бейкер покачал головой:
— После того, как чикагцы убили Лучиано, Комиссия разваливается. Костелло оказался предателем, Дженовезе и Профачи больше не доверяют никому. Они заняты собственным выживанием.
Я вернулся к столу и опустился в кресло. В голове проносились варианты, каждый хуже предыдущего. Капитуляция означала предательство всех, кто мне доверял. Война обрекла бы на смерть сотни невинных людей. Бегство только отсрочило бы неизбежное.
— Джентльмены, — сказал я наконец, — у нас есть до завтра вечера. Будем думать. Может быть, найдется выход, который пока не приходит в голову.
Маллоу нахмурился:
— А если не найдется?
Я посмотрел на каждого из присутствующих, соратников, разделивших со мной три года борьбы против финансовой олигархии.
— Тогда я приму единственно правильное решение, — ответил я. — Какое бы оно ни было.
Утренний туман стелился над Центральным парком, превращая привычные аллеи в призрачные тропы. Я сидел на скамейке у пруда, наблюдая за утками, которые безмятежно скользили по темной воде. Простая картина мирной жизни, которая теперь казалась недосягаемой роскошью.
Часы показывали половину восьмого. Констанс должна подъехать с минуты на минуту. Вчера вечером, после совещания с соратниками, я отправил ей записку через надежного курьера. Встреча в беседке у Чериполевого фонтана, максимальная осторожность, никого из слуг, только охрана.