Писал Серый при мне, крупно и с нажимом, и лист сошёлся с тазом до последней вмятины. Пока я писал квитанцию, Жека углядел на прилавке кепку, которую я ещё не убрал.
— О, кепарь! — обрадовался Жека и сгрёб её с прилавка.
Глаз оценщика тут же показал мне над его ладонью втрое больше второй цены. Своего человека кепка, получается, нашла в первую же ночь. А Жека читал плашку про себя, шевеля губами, как первоклассник над букварём, и, дочитав, пожал плечами.
— Делов-то. — Жека нахлобучил кепку на макушку.
Про число я ему пока говорить не стал.
Серый тем временем изучал квитанцию, всю, от шапки бланка до моей подписи. Сложил её вчетверо, спрятал во внутренний карман и только тогда повернулся к Жеке.
— А стольник? — напомнил Серый.
Стольник Жека проспорил ему ещё на тридцатой ночи и с тех пор страдал на этот счёт завидной забывчивостью. Он набрал воздуху для ответа, и тут у Серого переменилось лицо. Серый прищурился, словно узнал Жеку через улицу, а через секунду заулыбался.
— Слышь, — протянул Серый. — Ты ж наш. С района.
— С какого? — опешил Жека.
— С нашего! — возмутился Серый, будто его спросили, какого цвета снег. — Какой стольник, ты чё. Свои ж люди.
Сколько я знаю Серого, он никому даже десятки не простил. А тут ткнул Жеку кулаком в плечо, вытащил сигареты и протянул ему пачку.
— Ты, Макс, пацана не обижай, — наказал мне Серый. — Он наш.
— Не обижу, — пообещал я. — Пусть только стольник отдаст.
— Какой стольник, свои ж! — отмахнулся Серый.
Жека сиял, как начищенный самовар, и по лицу было видно, как ему хочется сказать «я свой» и каких трудов стоит промолчать. Кепка, между прочим, и на меня действовала. Но Жека мне и без неё свой, так что разницы я не почувствовал. Отпущенное кепке время я засекал по часам над кассой. Секундная стрелка прошла круг, второй, пошла на третий.
Серый моргнул на третьем круге и спрятал пачку. Кепка затихла до следующего раза.
— А стольник когда? — поинтересовался Серый.
— Ты ж простил! — завопил Жека.
— Свой, свой, а стольник гони, — отрезал Серый.
— Да я ж… — начал Жека и осёкся на полуслове. — Мне ж говорить нельзя!
Серый поднял глаза на плашку над Жекиной кепкой, дочитал её до последней строки и всё понял.
— Баран, — подытожил Серый.
Включилась кепка как раз на «А стольник?». Как она выбирает свою минуту, я не знал, но выбрала она в самую точку.
Жека стянул кепку и положил на прилавок осторожно, будто горячую.
— Ладно, Макс, клади на полку, — вздохнул Жека.
Я придвинул кепку обратно.
— Не на полку, а тебе, — возразил я. — Десять тысяч.
— Слышь, чё, сколько⁈ — Жека вытаращил глаза. — За кепарь?