— За сколько магазин её взял, за столько и тебе, — ответил я. — Наценку Ларисе я из своих доложу. На торгах за неё вдвое дали бы, сам видел, что она умеет. Вон Серый до сих пор моргает.
— Не моргаю я, — огрызнулся Серый и моргнул.
Торги я помянул только для сравнения, а теперь нести туда кепку и не думал, раз своего она уже выбрала. Жека вывернул карманы на прилавок, а богатства в них оказалось негусто, ключ от гаража, три фантика и пять тысячных бумажек.
— Пять есть, — признался Жека.
— Остальные пять — с пятничных торгов, — назначил я. — Удержу из твоих денег на бензин.
Сомневался Жека недолго, только в затылке почесал.
— Меня гаишники за месяц больше обдирают, — рассудил он. — А в ней я им, глядишь, родня.
Про вторую пятёрку он, кажется, впервые в жизни решил, что промолчать надёжнее, и надел кепку обратно, теперь уже свою.
— А мой стольник, значит, в очереди после твоей пятёрки? — возмутился Серый, выходя вслед за Жекой.
Пять тысяч легли в Ларисину кассу. Две тысячи наценки я доложил из своих и записал продажу в тетрадку. Свой ты или нет, решают другие, а не ты сам. Болтливостью Жеку бог не обидел, а теперь придётся ему учиться держать язык за зубами, и кепка не простит ни одного «я свой».
В среду без десяти девять, когда в магазине никого, кроме меня, не было, вошёл Гриша, худой, усатый, в пальто поверх кожаного фартука, и поставил на прилавок мой левый ботинок.
— Беляев. Левый, — буркнул Гриша. — Носи.
Я тут же у прилавка его и примерил. Задник больше не тёр. Гриша довольно кивнул и ушёл к себе в мастерскую. Из нашего Дома он перешёл в «Ладью», а слово держит как держал и обещанное донёс сам, как раньше разносил готовое своим клиентам.
В девять пришла Лариса и первым делом раскрыла тетрадку, а я сунулся через её плечо посмотреть, кого туда за вторник занесло. Значились там восемь человек, и у пятерых в новой графе стояло «мимо шёл» или «мимо шла».
— Пятеро чужих за один день. — Лариса постучала ручкой по графе. — В ноябре я столько и за неделю не набирала.
Надежда Аркадьевна ещё в ноябре говорила, что вещи к держателю понесут в полной уверенности, что зашли по пути. В Ларисиной графе эта уверенность и называлась «мимо шёл».
Ниже моим почерком шла ночная строчка про кепку.
— Кепку за десять купил, за десять продал Шестакову, наценка с меня, — прочла Лариса и подняла глаза. — Жека? Десять тысяч?
— Пять уже в кассе, — подтвердил я. — Остальные в субботу, после торгов, из его денег на бензин.
Лариса покачала головой и обвела строчку.
— Твой Лузгин вчера полдня у меня над листами сидел, — сообщила она. — Половину цен перечеркал и ворчал, что за такие деньги у него на барахолке полряда купить можно. Просится в четверг на ночь, доделать. Пущу, но только в этот четверг и до двух.