— Две пятьсот за всю, — предложила Лариса.
Женщина согласилась так быстро, будто боялась, что Лариса передумает. Пока выписывалась квитанция, она гладила опустевшую сумку и рассказывала, что мама игрушки берегла, а ей самой ёлку ставить некуда, у неё кот. Продавать мамино при чужих было неловко, но везти назад — ещё хуже.
— Откуда о нас узнали? — Лариса держала ручку над новой графой, и я тоже навострил уши.
— Ниоткуда, — удивилась женщина. — Мимо шла.
Так Лариса и записала. Женщина ушла к остановке налегке и на крыльце расправила плечи.
— Одну — на торги, — сказал я, когда за ней закрылась дверь. — Остальные к Новому году на полку. Вон ту, в газете с краю, не разворачивай, её я посмотрю сам.
— Как подушку Лузгина? В пакете, и чтоб я её не видела? — уточнила Лариса.
— Можно и без пакета, — разрешил я.
Ещё через четверть часа к крыльцу подкатил белый фургон с ржавыми порогами, и по витрине проплыла синяя надпись «Куплю дорого. Деньги сразу». Смотрелся он у комиссионки как конкурент, заехавший по-соседски занять соли. Эдик выпрыгнул из кабины, поправил кожаную кепку и распахнул задние двери.
— Уважаемый, глянь, пока я вниз не укатил! — крикнул Эдик, мотнув головой туда, где ниже по Ильича у остановки стояла скупка.
В фургоне громоздились коробки из чьей-то кладовки, с кастрюлями, банками, чугунной мясорубкой и лыжными ботинками с загнутыми носами. Плашка над одной коробкой была до того бледная, что я поначалу принял её за пар от своего дыхания. Раздвинув кастрюли, я вынул медную турку с деревянной ручкой, чёрную от чужого кофе. Спящую вещь обычно по сараям ищешь, а эту мне к самому крыльцу подвезли.
— Турку беру, — решил я. — Остальное вези, куда вёз.
— Турку? — Эдик почесал под кепкой. — Уважаемый, там мясорубка «Родина», ей сносу нет!
— Вот пусть и едет вниз, раз ей сносу нет, — отозвался я.
Лариса открыла кассу и отсчитала Эдику деньги.
— Деньги сразу? — хмыкнул Эдик.
— Сразу, — подтвердила Лариса.
И Эдик укатил вниз по Ильича, а турка со своей бледной плашкой встала на полку магазина. По дороге домой я сделал крюк к Дому быта и оставил сапожнику Грише левый ботинок, задник которого он обещал мне растянуть ещё осенью. В такой мороз я всё равно хожу в зимних. Дома меня хватило на полсковородки жареной картошки, а потом усталость своё взяла, и проснулся я уже в шесть вечера.
* * *
В половине первого ночи звякнул колокольчик, и вошёл мужчина с ключами от машины на пальце. Куртка у него была нараспашку, так выскакивают из тёплой кабины на минуту, а ключи он крутил не переставая.